Книга Синдром Гоголя, страница 100 – Юлия Лист

Грених слушал архиерея с неприятным чувством ледяного ужаса, сжавшего глотку, а потом медленно перевел взгляд на икону. Глаза Кошелева взирали с таким живым страданием, с такой яркой мукой, словно он хотел насквозь пронзить сердце жалостью, мольбой. «Похоронили меня заживо, как же так, доктор? похоронили заживо… Неужто вам не удалось разглядеть признаков жизни в моем теле?» – совершенно отчетливо услышал Грених.

Он и позабыл, каким тяжелым был в келье воздух. Запах олифы уже резал глаза, и нехотя Константин Федорович смахнул набежавшие слезы. А потом заметил, что преисполненное святостью лицо архиерея залито слезами. Нет, положительно, здесь требуется проветрить. Этак можно и мозговую горячку заработать, находясь в тесном, с низеньким плоским потолком помещении со спертым воздухом. Но архиерей продолжил говорить. И его невозможно было не слушать.

— …И я тотчас понял, что это знак Господень. И смерть Карлика – знак, и его побег – тоже. Все, что мы можем сделать для него и для нас, написано на этом свитке. К несчастью, настали времена, когда развращение человеков перешло всякие пределы, и все наши мысли и помышления сердца становятся злом. Раскаивается Господь, что создал нас, и хочет всех истребить. И вовсе не напрасно в тот день лил такой сильный дождь, напоминающий о днях Всемирного потопа.

Грених поморщился, пытаясь вернуть трезвость мышления. Но все сложнее и сложнее давалось собраться с мыслями. Он не мог оторвать глаз от иконы и вспомнить, что хотел у архиерея спросить, его мутило, раскалывалась голова. Кошелев продолжал протягивать свиток с кроваво-красными, уже ожившими и переливающимися всеми оттенками алого, буквами: «Покайтеся!» Глаза его роняли слезы, он был так близок, Грених мог поклясться, что видит, как шевелятся его губы, слышит его шепот: «Покайтеся!»

Нет, то продолжал говорить архиерей, то шепотом, то в полный голос. Отчего-то звуки до ушей долетали с разной длиной волны и частотностью, как из детекторного радиоприемника. То совсем рядом, то словно за кирпичной стеной вещал архиерей. В глаза бил отсвет свечей, язычки пламени множились, стены расширялись.

С людьми глубоко религиозными всегда непросто вести содержательные философские беседы. Все-то кругом они правы, все-то у них ладно разрешается. Но Грених имел практику работы психотерапевтом, у него был опыт в умении поддержать беседу и теологического характера. Столько с братом спорили о его страсти к индийским практикам! Надо только собраться с мыслями. И он собрался.

— В человеке природа заложила весьма противоречивые наклонности, – начал он осторожно. Нужные слова, как назло, все повылетали из головы. Грених говорил едва не по слогам, язык подчинялся нехотя, – желать покоя, но при этом быть в вечном поиске забот. Люди неповинны в своей природе. Это так действует инстинкт самосохранения, заставляющий постоянно упражняться в разрешении житейских трудностей. А свет райских кущей, желанный покой, который должен якобы воцариться в итоге, лишь подогревает интерес и увеличивает коэффициент полезного действия. Едва мы приходим к желанному покою, а это был мираж.

Архиерей улыбнулся так, будто Грених сморозил глупость. Он глядел на профессора, как на потешное и несмышленое дитя. В глазах искрились слезы, которые он и не пытался утереть, будучи во власти какого-то сильного религиозного экстаза.