Книга Синдром Гоголя, страница 99 – Юлия Лист

Грених невольно зажмурился и поморщился, войдя в узкую дверь, – такой тяжелый воздух был внутри. Пахло олифой, льняным маслом, яичным белком, едкими кислотами, аммиаком… С подозрением Грених оглядел расставленные склянки, и невольно подумалось, а не отсюда ли кислота, сотворившая ожоги на теле Аси и лице Зимина?

— Лучше побудь на свежем воздухе, – успел шепнуть Майке Константин Федорович и невольно потянулся в карман за платком. Преосвященный Михаил не сразу заметил гостей. Закатав рукава и заткнув подол подрясника, стоял голыми коленями на каменном полу и возил ладонями по поверхности, распределяя масляный лак по будущей иконе.

Он мог бы долго так стоять, Грених все не решался его отрывать, но тут архиерей поднялся, отошел в сторону и открыл взору профессора свое творение. Тот аж дар речи потерял, узнав в лике святого лицо Кошелева. Обомлел, сраженный, и не расслышал приветственных речей преосвященного.

Карл Эдуардович в хитоне, белобровый и едва не прозрачный, чуть согнувшийся, будто под бременем невзгод, протягивал Грениху с иконы свиток с надписью: «Покайтеся, приближибося Царствие Небесное». И до того его изображение было живым, ярким, что при длительном взгляде начинало казаться, что Кошелев становится со своим свитком все ближе и ближе, и вот-вот коснется тонкий пергамент руки профессора.

— …А на третий день она, представляете, мироточить принялась, – оглушенный потрясением Грених не сразу услышал обращенных к себе слов. – Вы не слушаете, профессор? Понимаю ваше удивление. Сам поражен… Так вот как дело было…

Архиерей все это время говорил – отдаленно Константин Федорович слышал его голос. Рассказывал он, по-прежнему улыбаясь, лицо его больше не было затянуто тучами невзгод, а вновь обрело прежнюю одухотворенность и свет. Не то воздетые брови причиной стали его особенному, возвышенному и тем притягательному лицу, не то отброшенные со лба, мокрые от пота волосы. И лоб был чист, без единой морщинки, как у юноши. И седые пряди будто вновь чернели, как раньше, вороновым крылом, или свет в келье создавал подобную иллюзию.

— Дело было так. Как объявили о смерти Карлика нашего, в ту же ночь ко мне явился Предтеча и Креститель Господень Иоанн, вот таким и явился, как на той иконе, где его погребение изображается. Он в одеждах из верблюжьего ворса, подпоясанный кожаным поясом, кругом пустыня. И со свитком. И говорит мне, что хочет видеть свое изображение в храме нашем. Да только не на фреске хочет, а чтобы я непременно икону написал. Повелеваю – потребовал он. Я привык, столько уже таких небесных повелений было. Приступил к работе, а хочу я того или нет, ликом Иоанн получается на Карлика похожим, прямо не отличить. Я так перепугался, когда увидел, ведь Карл еще не погребен был. Мне предстояло его отпевать. Стал исправлять черты. Пытаюсь исправить, но не могу вспомнить лика самого Предтечи. А ночью он мне опять является и требует еще настойчивее: повелеваю. Я как ни старался, но все Карлуша выходил у меня из-под кисти. И когда лицо было закончено, вновь явился во сне Иоанн и выказал свое молчаливое благословение. Пришлось так и оставить.

И тут приходит ужасная весть о Карлуше: я вижу его распростертым на собственной могиле.

Целый день искали ведь, так и не нашли. Захожу в келью, а икона, лаком не покрытая, не законченная толком, мироточить стала. Я думал, потолок потек – такой нынче дождь был. Нет – целехонек потолок, Предтеча мироточил. Я стираю следы, продолжаю работать над образом, ведь не закончен он. А мироточение появляется вновь. Вот глядите, и сейчас.