Книга Синдром Гоголя, страница 102 – Юлия Лист

— Вот только очень трудно принять это простое и безапелляционное «Покайтеся!», – Грених не вполне осознавал даже, что говорит это вслух. Он смотрел на преосвященного, и его вдруг пронзила бессильная ярость. – Как только религия начинает поучать, а не подводит мягко к истине, как только начинает давить, пугать и обязывать вместо того, чтобы вести к источнику света, человеческая природа, естественная среда которого – свобода, взвихряет свой загривок, встает на дыбы, противится.

Грених поймал себя на мысли, что пытается оправдать Ленина, и замолчал, спрашивая себя, а каково его личное мнение. Но мнения он не имел, за него теперь мыслили Совнарком, страна, какие-то чужие ему люди…

— Все вы правильно говорите, – прервал его внутреннее недоумение архиерей. – Вот большевики поднялись из пепла – истинные всадники апокалипсиса.

— Любая теологическая теория, – не сдавался Грених, – во главу угла ставит свет, любовь, ненасилие, справедливость. Все известные религии мира объединены лишь светлыми помыслами. Но отчего же тогда привело это к концу света? Да оттого, что одна религия другую пытается уличить, подцепить, вместо того чтобы заниматься своим делом, то есть нести свет. Оттого-то и нет в мире согласия, гармонии, что все мы сцепились… как Кошелев с Зиминым тогда… – Грених вскинул голову. – Вот вы приняли исповедь Зимина и наверняка знаете имя того чудовища, что осквернило тело усопшего Кошелева и сотворило надругательство над бедной Асей. И молчите! Не дадите справедливому суду свершиться? Или, может, опять скажете, что это сам Господь Бог сотворил?

— Он самый, родной мой, он самый. Но коли будем искренны мы в своих раскаяниях, то наказывать нас уже не надобно будет. Он вопиет: «Покайтеся!» Но вы еще хотите непременно сражаться… А знаете… Знаете, ищите и обрящете! Пусть так! – архиерей примирительно вскинул ладони. – Пусть будет и такое. Но только от мира не воротите глаз. У вас с детства бельмо в глазу? – вдруг спросил он.

— Это не б… с детства, – вырвалось у профессора; он все еще парил в высоких материях, околдованный и оглушенный.

— Бывает такое, когда глаза воротишь от мира. Трудно, понимаю, глядеть на растление, что кругом теперь царит. Но коли прятаться, кто ж тогда отвоюет свет Божий?

И святой отец поднял ладонь вверх. Белая, пахнущая олифой, она застыла в нескольких дюймах от лица Грениха.

— Я еще и врачую, – ограничился архиерей объяснением. – Вскорости не останется в вас бельма, будете видеть так же ясно, как ваша дочка, что за дверью дожидается. Пусть будет так, пусть кто-то восстанет против. А почему нет? Богу угодны любые движения сердца, коли те искренны. А вы, я вижу, искренны, в вас есть нечто, есть свет. Вы победите всех чудовищ: и своего, и здешнего, и другим помогать будете побеждать их чудовищ. И не останется на свете тьмы. Я вижу в вас силы.

И стал читать молитву, а Грених застыл, будто пригвожденный этой рукой, не мог пошевелиться и объяснить, что разный цвет радужки не лечится. Слов молитвы он не слышал, в голове колоколом звенело: гипноз, это гипноз, беги вон отсюда…

Но подняться было неловко. Да и архиерей быстро опустил руку.

— Вот и все. Теперь прощайте, оставляю вас нынче в волнах света. А мне пора готовиться к схиме. О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Приими недостойную молитву нашу и сохрани всех нас, с верою и любовию поклоняющихся пречистому образу Твоему…