Книга Синдром Гоголя, страница 104 – Юлия Лист

Мигрень как-то несколько отдалилась, но не оставила вовсе. Голова отяжелела еще больше, по-прежнему хотелось вдохнуть – не получалось.

Снял мокрый у шеи плащ, сорвал пиджак и прилег на кровать. Время было послеобеденное, но небо, с утра ясное, опять затянуло свинцом, казалось, вот-вот наступят сумерки.

— Майка! – крикнул Грених. Та не откликнулась.

Спустя время Грених стал понимать, что это не наступление сумерек давит чрезвычайной тяжестью на глаза. Лежа на кровати и внимательно вглядываясь в посеревшую лепнину потолка, в изумрудного цвета короткие занавески, он понял, что теряет зрение. С бешеной скоростью слепнет. На сию устрашающую мысль сердце тотчас отозвалось увеличенной частотой сокращений, вернулась головная боль, чуть было утихшая после холодного душа. Грених только начал приходить в себя после долгого пребывания в келье преосвященного, наполненной ароматами олифы, каких-то щелочей, кислот и смол, как вновь был сражен целым букетом неведомых симптомов.

В ужасе вскочив с кровати, чтобы распахнуть плотные занавески и впустить в спальню свет, он тотчас оказался на полу, до того сильно закружилась голова. Стены комнаты заходили ходуном, пол и потолок вдруг поменялись местами, занавески висели не прямо, а диагональю, голландская печь сдвинулась к люстре, как на картинах кубистов. Были это уже не портьеры, не печь, не люстра, а далекие темные вытянутые геометрические фигуры. Очертания предметов в комнате расплывались и исчезали. Слабой рукой он потянулся к висевшему на спинке кресла тренчкоту, ощупью нашел карман, достал часы, щелкнул крышечкой, но не смог разглядеть ни циферблата, ни стрелок.

Страшно пересохло в горле. Невозможно было ни вдохнуть, ни сделать глоток, ни крикнуть – голосовые связки стали вдруг будто стальные – неподвижные и тяжелые.

«Кажется, он меня отравил, – пронеслось в мыслях. – Преосвященный отравил меня… Что же делать? Как? Чем? Я и не пил, и не ел у него ничего. Запахом до смерти трудно кого-то довести, разве только если это не отравляющий газ. Но ведь и сам архиерей был в своей келье, тоже дышал своей олифой. Гипноз! Надо было бежать от него со всех ног… Теперь отчасти и не помню, как ушел. Ничего не видно… Где дверь? Нужна вода… Ничего не вижу – это какой-то самый настоящий парез аккомодации^[25]… Может, дурман или белена?»

Заставив себя подняться, Грених стал двигаться туда, где по его догадкам была дверь, на ощупь; его окружала плотная серая пелена, будто в номер сошел лондонский туман. Пытался кричать, но осип, голосовые связки не реагировали на усилия воли и сигналы мозга, выходило какое-то шипение и надрывная хрипота. И вдруг сильнейший удар. Точно стена обрушилась.

Придя в себя, Грених вскинул руки и стал ощупывать возникшее препятствие. Это была и вправду стена, но стояла она вертикально, а не повисла сверху, как профессору показалось поначалу. Он просто со всего размаху в нее врезался. Повернул вправо и дополз на четвереньках до двери. Цепляясь за нее, поднялся, распахнул и вывалился в коридор, хрипло крича: «Воды мне, срочно! Кто-нибудь!»

На счастье, в конце коридора оказался кто-то, должно быть, Марта. Голос сообщил, чтобы товарищ Грених не кричал и что сейчас принесут воды.