Книга Синдром Гоголя, страница 61 – Юлия Лист

Грених было собрался возразить, но Плясовских поспешил его опередить.

— Ну переждите денек, завтра уж похороны. Сами-то вы что имеете сказать насчет него? Подымется из гроба? Или как?

— Не знаю, Аркадий Аркадьевич. Не знаю я!

Городской храм и вправду был полон в день похорон. Народ стекался не только со всего города, полноводной людской рекой его несло с соседних сел и деревень. Толпа стояла на всех трех улицах, сходящихся у паперти. Приходилось лавировать меж группками тепло разодетых граждан в шинелях без погон, бекешах, полушубках, а иногда и сворачивать в аллею и делать крюк. На мостовой то и дело раздавались какие-то вскрики, совершенно неуместные звуки баяна и затяжной песни, выкрики продавщиц сладостей, нет-нет двуколка пыталась протиснуться, возчик, щелкая кнутом, сопровождал каждый удар отборной руганью, ему отвечали возмущенной разноголосой отповедью.

— Ты пошто советского человека кнутом!

— Пряники, леденцы!

— Пуховые платки!

Грених шел, от шума кривясь, – все еще болела голова. Когда до слуха долетала непристойная брань, невольно бросал взгляды на Майку, та деловито вышагивала рядом в своем пальто и выглядывающей из-под ворота тельняшке, в штанишках на манжетике и сползающей на глаза буденовке, на которую она где-то успела выменять свою белую фуражку, – общая суматоха ее нисколько не смущала.

Грених не мог не взять ее с собой. Девочка надула щеки, принялась хмуриться, топать и грозилась наслать на Зелемск настоящий буран. Вейс, слушавший препирания девочки с родителем за неизменной чисткой самовара у буфета, тревожно поглядывал на лестницу, не слышат ли этих речей его жильцы, один из которых был миссионером-баптистом, другой – занятым и мрачным пропагандистом атеизма, все дни и ночи напролет рисующим агитационные плакаты для Дворца комсомола.

— Ну что вам, товарищ профессор, стоит взять дитя на прогулку, – проговорил умоляюще завхоз. – Нам бурана не надо, мы уже так устали от всех этих буранов. Здесь кого только не было: вооруженные до зубов и красные, и белые, и залетные махновцы, и беглые поляки, и анархисты, и представители ревкомов, а однажды даже австрийские солдаты. Того и гляди, очередной налет вызовет маленькая фрейлейн-волшебница.

— Здесь фрейлейн нет, – огрызнулась Майка, нахлобучив буденовку по самые глаза. – Я будущий пионер… когда возраста достигну.

И вскинула руку ко лбу, как делал мальчик с красным галстуком под подбородком на плакате, висевшем у входа в ее приют.

Вейс, вдруг осознав, что сболтнул лишнего, поднял на Грениха перепуганные, круглые, как блюдца, глаза и пробормотал:

— Пионер – это хорошо, это очень хорошо.

Майка его испуга совершенно не заметила. Грениху было все равно, что болтали вокруг, он думал о другом.

— Лучше бы сказали, где у вас тут пионерский клуб или на худой конец комсомольская ячейка, – деловито молвила девочка. – А то я весь город излазила, везде закрыто.

Большой романский храм из камня, оштукатуренный лет сто назад, уже показал все свои пять округлых куполов с облезлой зеленой краской. Центральный большой купол был посажен на световом барабане со множеством узких арочных окон, а угловые – на четырехугольных башенках – серых и мрачных. Колокольня имела три яруса звонов, из трех колоколов остался один.