Книга Синдром Гоголя, страница 62 – Юлия Лист

День выдался ветреный, прохладный, тяжелый, серый, едва рассвело и тотчас начало темнеть. Давила не только атмосфера похорон, но и грозовые тучи. Они плыли откуда-то из-за черной, неприступной стены леса. В ярком контрасте с желтизной и багрянцем городских аллей и парка выступало это дивное сочетание свинцовых небес, иногда прорезаемых редкими вспышками молний. Ветер срывал с огненных шапок охапки листьев и швырял их порывами с юго-запада на восток. Пахло дождем.

Двигаясь парком, в попытке отвлечься от мрачных дум, Грених рассказывал Майке про кружки юных натуралистов, которые ныне действуют при школах. Она слушала с интересом, не перебивала. Вскоре перед ними распростерлась мощенная булыжником площадь Революции, прежде Храмовая, за обилием людских голов проступили массивные стены церковного строения с портиками и обшарпанными, облезлыми колоннами.

У входа толпа сгустилась еще теснее, загораживая сбоку погребальные дроги и венки. Архиерей настоял на соблюдении всех канонов, председатель не воспротивился.

Внутри тоже было серо и темно. Осеннее небо сделало свое мрачное дело. Не спасали ни высокие полукруглые окна, ни обилие свечек на подоконниках, ни светлые фрески над головами. Внутреннее убранство храма поражало непривычным отсутствием иконостаса и напольных подсвечников, всегда теснившихся вдоль стен. На серых стенах белели прямоугольники некогда висевших там икон. Не было ни главного престола в алтаре, ни поклонного креста, ни паникадила, вместо него свисал большим устрашающим пауком какой-то черный пучок из веревок и цепей.

Свет здесь терял свою силу, как искра в колбе с пробкой, сжигая ту малую часть кислорода, которую еще не поглотили легкие прихожан. Огни свечей на подоконниках тонкими язычками, едва заметными, неосязаемыми, подрагивали, как чуть живые, прозрачные сказочные существа, готовые вот-вот угаснуть, раствориться. Майка с силой стиснула руку Грениха, прижалась к локтю виском.

И не потому, что церковь была битком набита людьми, не теснота заставила ее прильнуть к родителю; детское неокрепшее воображение тотчас ответило подспудным страхом на неприветливое, давящее, серое убранство, присущее храмам. Нарисованные в полный рост фигуры святых на фресках, освещенные снизу, казались неестественно вытянутыми. Под зябким светом они вырастали до гигантских размеров, высились грозными воинами, восставшими из мертвых, армией палачей, нависающей сверху. И даже возвышенные лики их со страдающими взглядами, обращенными к небесам, вместо благоговейного обожания внушали ужас.

— Не люблю церквей, стараюсь не заходить, – шепнула девочка. – Раз я уже была в такой – на всю жизнь хватило. Та была из сруба, старая, с дощатым полом. По приказу батюшки меня изловили – дьявола изгнать. Я так кусалась и лягалась, что пришлось им запереть меня. Одна доска в углу за алтарем оказалась плохо приделана, я ее подняла, а там просвет – крысиный ход. Вот было удивление у батюшки и у всех сельчан, когда они открыли двери и меня не нашли.

Грених опустил голову, не без улыбки глянув на Майку. Но улыбка его была такой несчастной, что девочка, не зная, как ее расценить, пожала плечами, видно, тотчас решив, что ее рассказ воспринят как враки.

— Ну крысиный ход, ну крысы у нас большие, ну малость поработать пришлось, чтоб его расширить… Чего? Не веришь?