Книга В сердце войны, страница 112 – Александр Карпов

Многим из них Витя напоминал своих детей, оставленных дома. И хорошо, если солдат знал о судьбе своих отпрысков, своей семьи, получал от них весточки и был уверен, что огонь войны уже не доберется до них. Однако немало было тех, кому мальчик своим присутствием давал повод для волны очередного беспокойства. Это были те солдаты, чьи семьи оставались на оккупированной врагом территории и об их судьбе они ничего не могли узнать. Как правило, они отворачивались, видя детскую улыбку маленького сослуживца, уходили в сторону и сворачивали из обрывка газеты трясущимися руками самокрутки. Кто порознь, а кто и с товарищем по несчастью дымили и, как часто бывало, смахивали рукавом гимнастерки горестную слезу со щеки.

Были в батальоне и те, для кого судьба своей семьи уже не была секретом, до кого дошли вести, зачастую трагические, как случилось это со старшиной Осокиным, нашедшем на месте своего родного дома разбитый фундамент и выжженную землю. Трагедия резанула его по самому сердцу. Не зная ничего о жене и детях, он жил лишь надеждой на встречу с ними, каждую свободную минуту думал о них, тосковал, не чувствуя в такие моменты ни холода, ни голода, ни смертельной усталости, сопровождавшей простого труженика войны на передовой. Таким, как Петр Осокин, было особенно тяжело. Часто сторонясь товарищей, они старались уединиться и остаться один на один со своими мыслями. Теребили в руках бережно хранимые фотокарточки и письма. Кусали от досады губы, молились, не находя себе места.

Убитый горем старшина одновременно радовался и испытывал чувство скорби. Сам себя тешил тем, что теперь рядом с ним сын, а потом, ощущая тяжесть и жжение в груди, закрывал глаза и уходил в себя, обхватывая седую голову руками. Он тихо плакал в стороне, обнимая попавшуюся березку. Курил и возвращался к своим обязанностям, стерев рукавом влагу с глаз. Поздно ночью, вернувшись со службы, он ложился на нары возле сына, ласково обнимал его и наслаждался теплом горячо любящего его детского сердца. Рано утром, перед уходом на службу, он не мог насладиться видом спящего глубоким детским сном ребенка, нежно целовал его много раз и, сжав от тяжелой досады зубы, покидал солдатскую землянку.

Те бойцы батальона, что уже знали о потере своих родных и близких, по-доброму завидовали старшине Осокину. Они одаривали улыбками отца и сына, когда видели их вместе, и все так же, как и прежде, уходили в себя, погружаясь в свое горе.

Увиденное на только что освобожденной от врага земле не всегда давало теплую надежду. Руины и пепелища, выжженная и изрытая воронками земля, закопченные печные трубы, памятниками стоявшие на месте бывших жилищ. Но больше всего боли приносили встреченные на такой земле люди. Худые и изможденные старики и осиротевшие дети, плач и горе, голод и слезы. Радость от пришедшего освобождения и жуткие рассказы о беспредельной жестокости и расправах над беззащитным населением.

— А сапоги у тебя! – воскликнули солдаты, что в свободную от службы минутку подошли к Вите, чтобы познакомиться и отвлечься от повседневных забот.

— Да, сапоги ему знатные выписали. Нам таких не видать, –  подчеркнул сказанное один из них.

— А почему тебе оружия не выдали? Что же ты за боец такой, что без оружия ходишь? – влез в разговор рядовой, только что подошедший к небольшой группе сослуживцев.