Книга В сердце войны, страница 161 – Александр Карпов

Он это помнил. Хорошо помнил. Детская память все еще сохраняла лица всех обидчиков, которых он хотел уничтожить лично без суда и следствия вместе или по отдельности и очень надеялся, что уже и без его участия кто-нибудь отомстил вместо него за все загубленные жизни. И прежде всего он мечтал отомстить за смерти матери и сестренок, младшей из которых было всего восемь месяцев, когда ее выбросил умирать на лютый мороз один из гитлеровцев.

Теперь в сердце мальчика всплыла боль за потерю матери. Именно это выбивало его из сил больше всего на свете в ходе всей войны. Именно это не давало ему мужества сдерживать слезы. Обмякнув от мыслей о раненом отце, он неудержимо залился в плаче, рукавом размазывая слезы по лицу. Плакал он тихо, привыкнув самостоятельно переживать свое горе, хотя прекрасно знал, что его горе нашло бы отклик у девушек в том же взводе связисток, где он постоянно ночевал, поскольку у большинства из них война унесла жизни многих родных и близких. Он помнил каждый случай, когда кто-либо из них получал весточку из дома, где сообщали о гибели на фронте брата, отца, соседа или бывшего одноклассника. Были и такие письма, в которых неравнодушные люди сообщали о зверской расправе над всей семьей и просили отомстить за родных на фронте.

Он раскрыл ладонь, в которой всю ночь сжимал новенький отцовский орден. В свете только что начинавшегося утра он смотрел на него, любовался им, проводя большим пальцем по эмалевой поверхности, и представлял себе, как будет передавать его отцу, когда сможет навестить того в госпитале.

Яркое и жаркое майское солнце сполна наделяло землю и воздух теплом. Горячий ветер тянул с Волги поток немного влажного воздуха, заставляя стайки парящих в небе птиц невольно подниматься выше. Редкие, жиденькие облака растворялись в небесной голубизне, наводящей радужное настроение на все живое, что было на земле. Несколько хмурых, с серыми лицами людей брели вдоль могил старого Вольского кладбища, тихо разговаривая между собой о житейской суете, что уже становится абсолютно не нужной тем, кто отжил свой век и покоится в сырой волжской земле под крестами и памятниками.

— Дома сами его помянем, –  произнес один из идущих, обращаясь к мужчине и женщине, что были возле него.

— Да какой с ребенка спрос, я сама на стол соберу. Помянем, чем Бог послал, –  ответила ему женщина, обернувшись в сторону свежей могилы, возле которой стоял мальчик-подросток, после чего она приложила край платка к губам, едва сдерживая слезы.

Они почти присоединились к небольшой группе мужчин, остановившихся возле входа на кладбище, чтобы закурить. В почти полной, прерываемой только ветром тишине зачиркали спички и затрещали сделанные из кусков газет самокрутки.

— И как обидно, –  произнес, закурив, один из мужчин, –  ведь сегодня за годовщину победы надо выпить, а мы за упокой будем пить.

— Это точно – ответил ему другой, чье лицо с одной стороны было изуродовано страшным ожогом.

— Вроде бы радостно должно быть на душе, а у нас похороны, –  добавил третий, часто моргая единственным глазом.

— Значит, такая его судьба, –  заключил четвертый, кто не имел в этой компании видимых увечий, что его собеседники получили на фронте.

— С мальчиком-то, что теперь будет? Двенадцать лет всего парню. Совсем один остался. Матери нет, теперь и отца похоронил, –  обратилась к ним женщина, ожидая услышать вердикт собравшихся мужчин.