Книга В сердце войны, страница 164 – Александр Карпов

Мальчик немного отвлекался от своих переживаний только лишь в уличных играх с местными мальчишками, возвращавшимися из школы. И хоть он почти и разучился общаться с ровесниками, так как два с половиной года дружил лишь с взрослыми, но гибкая к переменам психика ребенка легко изменила его. Витя влился в новые ребячьи компании, наверстывая потерянное время в общении со сверстниками. Местных же мальчишек привлекала его военная форма, солдатские сапоги и прочая воинская атрибутика. Они завороженно смотрели на его гвардейский значок, нашивку за ранение и медаль «За победу над Германией», которые видели только у немногих вернувшихся домой инвалидов-фронтовиков. Их притягивали армейские замашки нового товарища, еще не приспособившегося полностью к мирной жизни. Они с удивлением отмечали для себя, как их ровесник, что было привычно для него самого, поправляет на себе гимнастерку, ремень, шапку. Они невольно начинали подражать ему, так же тянули подбородок, выпрямляли спину и передвигались, как будто не шли, а маршировали, уверенно ставя ступни на землю.

Его постоянно расспрашивали о войне, о службе, стараясь по мальчишеской наивности узнать прежде всего о подвигах. А самый распространенный вопрос был:

— Ты сколько немцев убил?

Вспоминая тот единственный бой, в котором ему пришлось выпустить по врагу пару сотен патронов и за который его представили к награде, он мялся, вытягивал в недоумении лицо, а потом скромно пытался выстроить ответ:

— Не знаю. Я стрелял. Может, и зацепил кого. Там не видно было.

Мальчишки, что постарше, как правило, ничего не отвечали. А те, кто помладше и поглупее, начинали подтрунивать над Витей, а то и откровенно смеялись над ним:

— Врешь ты все! В тылу отсиделся на продовольственной базе, а нам тут заливаешь! Вон, рожу какую наел! Ты хоть немца-то живого видел?

Когда он впервые услышал такое, то едва не кинулся в драку, защищая честь мундира. Но вовремя спохватился, оценив сказанные в его адрес слова, явно исходившие не от самих обидчиков, а от их отцов и братьев, сполна хлебнувших на фронте, а потому ругавших всех, кто не был на передовой.

Впоследствии он перестал обращать внимание на такое отношение к себе и общался только с теми ребятами, кто с большим пониманием относились к его довольно скупым рассказам о войне и о службе.

В апреле Петр Дмитриевич не смог самостоятельно вернуться домой. Его привезли на телеге, внесли в комнату и положили на кровать. Не зная, как ему быть и чем помочь отцу, Витя утром сам побежал в депо, разыскал там начальника, рассказал ему, что отцу совсем плохо и на работу он выйти не сможет. На что тот распорядился выделить машину, людей и сам, подключившись к делу, помог отвезти больного парторга в городскую больницу.

Оставшись один, мальчик ежедневно бегал к отцу. Его пускали в палату сердобольные медицинские сестры, среди которых были и такие, кто еще совсем недавно вернулся с фронта или с работы в одном из многочисленных эвакогоспиталей. Они причитали, глядя на Витю, тихо переговаривались между собой, удивляясь его военной форме по размеру и без погон, как ходили вернувшиеся домой фронтовики. Он подолгу сидел возле отца, сдерживал слезы и слушал, слушал, слушал его неторопливые рассказы. Они вновь строили планы на жизнь, веря в положительные результаты лечения и скорую выписку из больницы.