Онлайн книга «Мертвая тишина»
|
Дмитрий снова отошёл, на этот раз к основной группе людей. Мужчина из минивэна что-то говорил седоволосой женщине и девушке с карими глазами. Они, выслушав его, коротко кивнули и направились за ним к его машине. Видимо, решали, кто с кем поедет. К нам возвращался Дмитрий, рядом с ним шёл мужчина и мальчик лет десяти. Они подошли к скорой, Дмитрий распахнул дверь салона.— Вот, размещайтесь, — сказал он. Мальчик залез первым, потом мужчина.— Это моя дочь Карина, — указал Дмитрий. — На переднем сиденье… — тут он замялся.— Аня, меня зовут Аня, — произнесла я, голос был охрипшим.— Владимир, — коротко представился мужчина. — А это мой сын Руслан.Часть людей двинулась к трейлеру, дверь которого была открыта, рядом стояла симпатичная женщина с пепельно-русыми волосами. Она мягко улыбалась и что-то говорила Никите. Наконец все распределились.Первым поехал минивэн — видимо, чтобы показывать дорогу. За ним двинулись мы, потом ещё одна легковушка, а замыкающим — трейлер. Три машины так и остались стоять в лесу.Мы ехали через лес. Дороги как таковой не было — лишь едва заметная колея между деревьями. Но здесь они стояли широко, образуя естественный коридор, и машины могли продвигаться вперёд, хоть и медленно. В салоне царила гнетущая тишина. Лишь изредка скрипели подвески на кочках, да где‑то вдали раздавались птичьи трели — они казались неуместными в этом мире, где всё рушилось.Я смотрела в окно. Молодые берёзы и осины тянулись к небу, их свежая зелень контрастировала с мрачными мыслями. В голове крутилось одно: родители. Они живут в Москве. «Если у нас здесь, в области, творится такое, то что же там? Надеюсь, что их это не коснулось! Доберёмся до этой турбазы и позвоню им!»Путь был не очень долгим. Примерно через сорок минут мы выехали на широкую грунтовую дорогу. В низине, виднелись небольшие домики — серые, обшарпанные, с покосившимися крышами. Ещё через несколько минут мы въехали на территорию заброшенной турбазы.Когда‑то здесь явно было хорошо. Деревянные домики с резными наличниками, беседка у пруда, даже детская площадка с качелями — всё это говорило о том, что когда‑то сюда приезжали отдыхать. Но теперь окна были заколочены, двери скрипели на ветру, а трава пробивалась сквозь трещины в асфальте. Почему это место заброшено — было непонятно. Может, владельцы уехали, а может, турбаза просто не выдержала конкуренции с новыми курортами.— Добрались, — облегчённо сказал Дмитрий и заглушил мотор.Машина замерла. В наступившей тишине я услышала, как кто‑то шумно выдохнул на заднем сиденье. Это Карина прислонилась к окну, её глаза были закрыты, а на лице — смесь усталости и робкой надежды.Вокруг нас постепенно останавливались остальные машины. Люди выходили, оглядывались, и в их взглядах читалось то же противоречивое чувство: страх перед неизвестностью и облегчение от того, что хотя бы на время удалось вырваться из хаоса.Ветер шелестел листвой. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в тёплые, золотистые тона. Но даже эта мирная картина не могла заглушить ощущение надвигающейся угрозы. Мы нашли убежище — но надолго ли? Глава 2. Обещание вернуться Из дневника Ани Михайловой 28 мая. Прошёл месяц с тех пор, как мы вырвались из города. Месяц… Всего тридцать дней — а кажется, что целая жизнь прошла. Жизнь до и жизнь после. Город уничтожен. Его разбомбили через неделю после того, как мы расположились на заброшенной турбазе. Я помню тот день: небо почернело от самолётов, вдали грохотало так, что дрожала земля. Мы стояли на опушке леса — все, кто ещё был жив, — и смотрели, как наш дом превращается в руины. Никто не плакал. Мы просто стояли, окаменев, пока дым не закрыл горизонт. Безысходность. Вот что я чувствую с тех пор. Постоянную, гнетущую безысходность, которая въедается в кости, как холод. Что с родителями? Не знаю… Дозвониться удалось лишь раз. Связь была плохая, сплошные помехи. Я едва различала мамин голос сквозь треск и шипение: — Аня… доченька… в Москве тот же ужас… Отец ранен… на него набросился сосед в подъезде… Мы прячемся… После этого разговора я не смогла больше связаться с ними. Вызов ещё иногда проходит — но ответа нет. Ни слова. Ни звука. И слёз у меня больше нет. Теперь только страх. Постоянный, липкий, всепроникающий страх. Он просыпается со мной по утрам, сидит рядом, когда мы едим скудный паёк, следит за мной в зеркале заднего вида. Он везде. Турбазу нам пришлось покинуть. Заражённые появились и в лесу. Сначала это были одиночные случаи — мы замечали их на опушке, окровавленных, шатающихся, в рваной одежде. Потом они пришли толпой, через неделю после того, как разбомбили город. В нашей группе погибли девять человек. Девять… Я помню их имена. Помню, как они смеялись, когда мы нашли в одном из домиков банку старого варенья. Помню, как вместе чинили крышу, чтобы дождь не заливал наше временное убежище. Теперь их нет. Нас осталось десять. Десять из девятнадцати. Мы в пути третий день, едем медленно, стараемся держаться подальше от дороги. Но едем параллельно ей, Дмитрий говорит, что велика вероятность наткнуться на военных. Едем на двух машинах — на скорой и трейлере. Остальные бросили: Дмитрий сказал, что нет смысла гнать столько машин, основная часть разместились в трейлере. А мы втроём продолжаем ехать на скорой. Каждый день — одно и то же: дорога, лес, тревога. Мы ищем место, где можно остановиться хотя бы на пару дней. Но везде — следы разрухи, брошенные машины, тела или зараженные. Как будто весь мир вымер, а мы — последние, кто ещё дышит. Никогда не вела дневник. Теперь это единственная отдушина. Бумага и ручка — мои последние собеседники. Пытаюсь упорядочить свои мысли, но они разбегаются, как испуганные мыши. Иногда я закрываю глаза и представляю, что всё это — сон. Что я проснусь в родительской квартире, на кухне будет пахнуть мамиными булочками, отец будет читать газету... Но просыпаюсь — и снова лес, снова дорога, снова страх. Вчера закат был особенно красивым. Алый, как кровь. Я смотрела на него и думала: а есть ли где‑то ещё люди, которые тоже смотрят на это небо? И если есть — чувствуют ли они то же, что и я? Или мы действительно последние? |