Онлайн книга «Право на жизнь»
|
Я слышу его голос. Не здесь, не в этом бетонном склепе, пропитанном запахом смерти и формалина. Где-то там, снаружи, в ночи, в холоде, в бескрайних мёртвых лесах. Он ищет меня. Я знаю. Чувствую кожей, сердцем, каждой клеточкой, которую эта проклятая лаборатория пытается умертвить. Он идёт. Слышишь, Дима? Я жду. И я жива.' * * * Лагерь просыпался медленно, неохотно, словно старый, матёрый зверь, отходящий от долгой, болезненной спячки. Каждое его движение, скрип открываемой двери, приглушённый кашель внизу, лязг металлической посуды на общей кухне, отдавалось в промозглом воздухе с неохотой, с ленцой, словно сама жизнь здесь, в этом огороженном контейнерами и колючей проволокой клочке земли, была вынужденной мерой, а не даром. Серый, безрадостный рассвет начала ноября сочился сквозь рваную пелену низких, свинцовых туч, затянувших небо от края до края, словно грязное, прохудившееся одеяло. Этот свет не рассеивал тьму, а лишь разбавлял её, делая мир вокруг плоским, бесцветным, лишённым теней и объёма. Он обещал скорый снег. Первый снег в этом году. Ольга уже чувствовала его приближение. Воздух стал другим: колючим, звенящим от тишины, и в его запахе, в этом сложном, тревожном коктейле из сырой земли, дыма костров, ржавого железа и остывающего пепла, больше не было ни капли того пьянящего, искристого предвкушения праздника, какое бывало в детстве. Только холод. Глухой, всепроникающий, обещавший стать лютым и беспощадным холод, который просочится в каждую щель, в каждую неплотно пригнанную доску, в самые кости. Она потянулась, чувствуя, как хрустят затекшие за ночь суставы, как расходятся по телу волны тепла от уютного, нагретого их дыханием кокона под одеялом. Где-то совсем рядом, заполняя собой половину комнаты и половину её сознания, размеренно дышала огромная грудь, её личный вулкан, её броня, её новая, пугающая и пьянящая религия. Викинг. Она повернулась на бок, стараясь не издать ни звука, и принялась разглядывать в густом, сизом полумраке его профиль. Светало медленно, неохотно, словно само солнце боялось заглядывать в это место. И черты его лица резкие, грубые, словно вырубленные из цельного куска камня неумелым, но дерзким скульптором, проступали из тьмы постепенно, слой за слоем, как фотография в старом, вонючем проявителе. Сначала упрямый, квадратный подбородок, покрытый густой бородой. Потом плотно сжатые, тонкие губы, которые, как она успела узнать, умели быть и невероятно нежными, и жестокими. Потом прямой нос с небольшой горбинкой. И наконец глубоко посаженные глаза, скрытые сейчас опущенными веками с редкими, почти прозрачными ресницами. В этой грубости, в этой асимметрии и неправильности была своя, звериная, первобытная гармония. Гармония силы, не нуждающейся в украшениях. Месяц. Целый бесконечный месяц, состоящий из тридцати одинаковых, серых дней и тридцати таких разных, непредсказуемых ночей, она провела в этой комнате. В его комнате. Сначала это была сделка. Холодный, циничный расчёт, в котором она пыталась убедить саму себя, глядя в потолок бессонными ночами. Она убеждала себя, что это плата за безопасность, за место подле сильного, за шанс выжить и возвыситься в этом новом, жестоком мире. Но за эти тридцать ночей что-то неумолимо изменилось. Она перестала считать. Она перестала анализировать. Она перестала думать о «выгоде» и «плате», как о чём-то отдельном от неё самой. Она просто… растворилась в нём. В его силе, в его воле, в его звериной, подавляющей всё вокруг харизме. |