Книга Право на жизнь, страница 39 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Её голос дрожит на последнем слове. Она вспоминает, как впервые увидела их на экране: семь фигур в камуфляжной одежде, с тревожными глазами и оружием в руках. Владимир — высокий, светловолосый с густой бородой — шагнул вперёд.

— Этот мужчина… У него заражена жена, — продолжает Евгения, и в её голосе звучит не только усталость, но и что-то ещё. Сочувствие? Страх? — Он надеется… не знаю, на что он надеется.

Пауза. Длинная, тяжёлая.

— Мы договорились с ним, что он… будет снабжать меня материалом для исследований и провизией. Взамен я приложу все усилия, чтобы найти способ победить вирус.

Она смотрит в камеру, и в её глазах вспыхивает слабый, но упрямый огонёк.

— Я всё ещё верю, что это возможно.

Слова повисают в воздухе, как последний выдох надежды.

— Конец отчёта.

Рука дёргается к кнопке «Стоп». Экран гаснет.

За окном — август. Природа живёт. Мир — нет.

Евгения встала и медленно прошла в маленькую спальню — ту самую, где ещё недавно пахло ванильным шампунем и слышался детский смех, где на стенах пестрели рисунки цветными карандашами, а на полке выстроились плюшевые звери. Теперь здесь стоял тяжёлый запах крови и разложения. Свет лампы, мигающей от перебоев с питанием, дрожал на стенах, превращая привычные очертания в зловещие тени.

Юлечка задергалась, увидев её. Тело девочки, привязанное мягкими ремнями к кровати, напряглось до предела — мышцы вздулись под тонкой кожей, суставы хрустели от напряжения. Ремни натянулись, впиваясь в запястья и лодыжки, но она не сдавалась — рвалась вперёд, извивалась, словно пыталась вырваться из собственной кожи.

Зубы клацали — резко, сухо, будто металлические челюсти. Глаза — те самые, родные, голубые, как летнее небо, — теперь были мутными, с расширенными зрачками, в которых не осталось ни капли узнавания. Только голод. Только ярость.

Евгения подошла ближе. Каждый шаг отдавался в висках, будто удары молота. Она остановилась у кровати, глядя на дочь, и в груди что-то рвалось — не боль, а что-то глубже, древнее, чем боль. Что-то, от чего не спрятаться.

— Юлечка! Ты меня узнаешь? Я твоя мама, — голос дрогнул, сорвался на полуслове. Она протянула руку, но тут же отдёрнула — девочка рванулась вперёд с нечеловеческим рыком, зубы щёлкнули в сантиметре от пальцев.

Евгения опустила голову. Волосы упали на лицо, скрывая слёзы, которые уже катились по щекам — горячие, бесконтрольные

Потом глубоко вдохнула. Выдохнула. Медленно убрала руки от лица.

— Прости меня, — прошептала она, и голос звучал так тихо, что даже Юлечка не могла услышать. — Прости, что не смогла тебя спасти.

Девочка замерла на мгновение — будто уловила что-то в этом голосе. Но затем снова рванулась, с новой силой, с новым хрипом.

Евгения поднялась. Сделала шаг назад. Ещё один. Остановилась у двери, не в силах оторвать взгляд от дочери.

За окном — закат. Алые лучи проникали сквозь щели в ставнях, окрашивая комнату в цвет крови.

Она потянулась к ручке. Нажала. Дверь тихо закрылась, отрезая хрипы, клацанье зубов, последний отчаянный рывок.

В коридоре Евгения прислонилась к стене. Сползла вниз, обхватила колени руками.

И заплакала — беззвучно, судорожно. Потому что теперь не осталось ничего.

Только тишина.

И биение собственного сердца — единственное доказательство, что она ещё жива.