Книга Право на жизнь, страница 37 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Слезы хлынули внезапно — горячие, жгучие, неудержимые. Она заплакала, впервые за долгое время, взахлёб, с рыданиями, всхлипывая и размазывая слёзы по щекам. Плечи содрогались, руки бессильно упали вдоль тела.

А в маленькой спальне, среди игрушек и детских рисунков, хрипела и клацала зубами Юлечка.

Её комната когда-то была полна света. Теперь — полумрак, занавески задёрнуты, на столе — недочитанная книжка, раскрытая на середине. Юля лежала на кровати, привязанная мягкими ремнями, чтобы не поранила себя. Её глаза — те же, родные, но теперь в них не было узнавания. Только голод. Только жажда.

Евгения подошла к двери, остановилась. Рука потянулась к ручке, но замерла. Она не могла войти. Не могла смотреть. Не могла слышать этот звук — скрежет зубов, хриплое дыхание, стон, который больше не был человеческим.

— Прости меня, — прошептала она, прижимая ладонь к холодной поверхности двери. — Прости, моя девочка…

* * *

Июнь.

Полутёмная комната. Единственный источник света — экран ноутбука, холодный голубоватый отблеск которого выхватывает из сумрака усталое лицо Евгении. Её пальцы, дрожащие и бледные, лежат на клавиатуре, но она не печатает — вместо этого включает встроенную камеру.

Тишина. Только далёкий гул вентиляционных систем, будто дыхание самого бункера.

Евгения глубоко вдыхает, проводит рукой по спутанным волосам. Под глазами — тёмные круги, кожа сухая, потрескавшиеся губы. Она смотрит в объектив, и её взгляд — не взгляд учёного, а взгляд человека, который только что переступил черту.

— Видеозапись номер один. Я — Белова Евгения Александровна, вирусолог, заведующая лабораторией, — голос звучит ровно, но в нём слышится надлом. — Писать нет сил. Отчёт об опытах вируса под кодовым названием «Без боли».

Она замолкает, сглатывает. Экран мерцает, искажая черты её лица.

— Сегодня я… совершила… совершила преступление, — каждое слово даётся с усилием, будто вырывается из горла. — Пять сотрудников лаборатории были заражены мной. Для дальнейших поисков антидота против вируса.

Её пальцы сжимаются в кулаки, потом снова разжимаются. Она не отводит взгляда от камеры, словно боится, что если моргнёт, то потеряет последнюю нить самоконтроля.

— Оставшимся сотрудникам я сказала, что не знаю, как это произошло. Они поверили. Это сделано во имя людей и науки. Мы пытаемся исправить то, что случилось.

В глазах вспыхивает отчаянный огонь — не оправдания, а отчаянной веры в то, что её действия ещё можно назвать «спасением».

— Биологического материала для исследований не было, — продолжает она, голос дрожит, — поэтому мне пришлось пойти на эти… крайние меры.

Молчание.

За окном — июньское солнце, заливающее бетонный периметр золотистым светом. Где-то вдалеке щебечут птицы, и этот звук кажется издевательски мирным.

Евгения закрывает глаза. Когда открывает — в них больше нет огня. Только усталость.

— Продуктов осталось мало. Максимум на месяц. Потом, наверное, придётся идти в ближайший город, — она делает паузу, словно осознавая, что это значит. — Конец отчёта.

Рука дёргается к кнопке «Стоп». Экран гаснет.

В комнате снова темно.

Где-то в глубине бункера раздаётся глухой стук — будто кто-то бьётся о стену. Потом хриплый стон.

* * *

Июль.

Тусклый свет монитора выхватывает из полумрака измождённое лицо Евгении. Камера едва справлялась с освещением — экран периодически мерцал, будто сопротивляясь тому, что должно было быть сказано. В комнате стоял запах пота, кофе и антисептиков — смесь, ставшая для неё привычной, почти родной.