Книга Убийственно хорош, страница 87 – Саша Стрельна

— А вы кто, и что здесь надо вам?

Он смерил меня убийственным взглядом и, шагнув назад, выглянул в коридор. Через минуту в палату вошла дежурная медсестра.

— Почему здесь посторонние?

Слегка испуганная девушка пожала плечами:

— Я что? Мне сказали — я и пропустила.

— Кто сказал?

— Юрий Вениаминович Кротков.

— Пф-ф! С каких пор он отдает здесь распоряжения?

— Нет, но он считает…

— Меня не интересует, что он считает!

За годы постоянного общения с самыми различными людьми, что было неизбежно при моей профессии, я научилась сразу определять тип, к которому относился тот или иной человек. Этот не был самодуром или мелкой сошкой, дорвавшейся до власти — эдакий синдром уборщицы. Нет, совсем нет. Хотя почему-то очень старался казаться именно таким. Тогда в чем дело? Что-то было с ним не так, и я не могла понять, в чем тут дело. Черт! Так — не так! Сейчас он выставит меня отсюда, и все.

Зиновьич продолжал препираться с медсестрой, а я вытащила из кармана халата телефон и набрала номер главного врача Склифа, который оставил мне Незнающий на всякий случай. По всему видать, случай этот наступил, и мне оставалось только благодарить бога за абсолютную память на цифры, которой он меня наградил.

Разговор мой с местным начальством прошел в гробовой тишине, наступившей сразу после того, как я поздоровалась и назвала собеседника по имени-отчеству. Правда, оказался он достаточно коротким и состоял из увертюры — привет от Незнающего и всяческие благодарности, первого акта, в котором я интересовалась, по какой причине не могу навещать мужа («Главное ведь не печать в паспорте, вы же современный человек и все понимаете»), и второго, завершающего, в котором желаемое разрешение на посещения было получено.

— В порядке исключения, вы ведь понимаете? — ласково-стервозным тоном адресовалась я к Зиновьичу, опуская мобильник обратно в карман. — Я не помешаю ни ему, ни вам, Яков Зиновьевич, но рядом быть должна.

— Черт знает что такое! — пробурчал он себе под нос и двинулся к кровати Ивана, а сестра, воспользовавшись моментом, тут же улизнула в коридор.

Зиновьич начал осматривать пациента, светить маленьким фонариком ему в глаза, приподнимая для этого веки, слушать сердце, проверил капельницу, потом просто задумчиво уставился на приборы, чьи стрелочки и зелененькие синусоиды на маленьких экранчиках были для меня китайской грамотой. Я затаила дыхание. Всегда так делала перед тем, как сунуться к человеку, уже проявившему ко мне неприязнь, но говорить с которым, тем не менее, было необходимо. Потом выдохнула и начала:

— Как он, Яков Зиновьевич?

— Мне казалось, что-то было сказано о том, что мешать здесь никто не будет.

Вот ведь сука, прости господи!

— Вы встали сегодня не с той ноги или только что прищемили палец?

Зыркнул, разинул было рот, а потом захлопнул столь же беззвучно, как рыба на берегу.

— Господи, да скажите же что-нибудь! Неужели так трудно отнестись по-человечески? Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю!

Вздохнул, присел на краешек соседей кровати, устало потер ладонями лицо.

— Говорить-то пока что нечего. Рано. Все так шатко… Упал он удачно, если вообще можно говорить здесь об удаче. Видимо, все-таки успел сгруппироваться и как-то смягчить удар. Однако для такого легкого, судя по полученному ранению, падения, бессознательное состояние, в котором он находится, продолжается слишком долго. Это очень плохой знак.