Книга Лондонский матч, страница 47 – Лен Дейтон

— Ланге был очень рад, что вы позвонили, – прошептала она. – Просто чудесно, что вы решили к нам зайти. Он очень расстроен. Приободрите его немного.

Это была невысокая хрупкая женщина с бледным лицом, какое бывает у всех берлинцев с наступлением зимы. У нее были ясные глаза, круглое лицо и челка, спускающаяся до самых бровей.

— Я попытаюсь, – пообещал я, проходя к Ланге.

Это была захламленная комната, типичная для писателя или журналиста. Здесь были набитые книгами шкафы, письменный стол со старой пишущей машинкой, а на полу свалены в кучу книги и газеты. Но Ланге уже давно не был профессиональным писателем, и даже в бытность его журналистом он не был человеком, который обращается к книгам как к последнему прибежищу. Впрочем, Ланге никогда и не был журналистом. Он был много лет уличным репортером, который достает факты из первых рук и домысливает то, что находится за фактами. Так же, как и я.

Мебель была старинная, но недорогая, какую можно найти на распродажах или чердаках – случайное смешение всех типов и стилей. В углу комнаты когда-то стояла большая печь, и стены там были облицованы старым бело-голубым кафелем. Эти старинные кафельные плитки сейчас ценились очень высоко, но они были накрепко прикреплены к стене. Мне показалось, что все ценное, но не прикрепленное таким образом, уже продано.

На нем был шелковый красно-золотой халат, а под ним – серые фланелевые брюки и хлопчатобумажная рубашка на пуговицах, которую сделали популярной фирма «Братья Брук». Его галстук был цветов лондонского «Гаррик-клуба», где обычно встречаются актеры, газетчики и адвокаты. Ему было за семьдесят, он был худощав и высок, и в нем ощущалось что-то такое, что делало его моложе. Чисто выбритый и аккуратно причесанный. У него был выдающийся костистый нос и зубы, слишком неровные и желтые, чтобы быть ненатуральными.

Я вовремя вспомнил манеру Ланге здороваться, он бил с размаху по ладони, как это делали немецкие крестьяне, когда скрепляли торговую сделку по продаже свиней.

— Веселого Рождества, Ланге, – приветствовал я.

— Рад тебя видеть, – сказал он, отпуская мою руку.

Мы виделись в последний раз в другом месте, в квартире над булочной.

Его американский акцент был очень заметен, словно он только вчера приехал. А Ланге жил здесь гораздо дольше своих соседей. Он приехал сюда как репортер еще до того, как Гитлер пришел к власти в 1933 году, и оставался здесь до момента, когда Америка вступила во Вторую мировую войну.

— Кофе, Бернард? Он уже готов. Или вы предпочитаете стакан вина? – спросила Герда Коби, забирая мое пальто. Она никогда не называла меня Берни, несмотря на то, что знала меня ребенком. Мне кажется, что она охотно обращалась бы ко мне «герр Сэмсон», если бы не ее муж, которому она следовала во всем. Она была гораздо моложе Ланге и все еще оставалась хорошенькой. Она была оперной певицей, известной во всей Германии. Они встретились в Берлине, когда он в 1945 году возвратился туда с американской армией.

— Я не завтракал. Чашка кофе – это было бы великолепно.

— Ланге, а ты?

Он посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом и ничего не ответил. Она пожала плечами и сказала, обращаясь ко мне:

— Он хочет вина. Никак не может это бросить.

Она выглядела слишком хрупкой для оперной певицы, но афиши на стенах пестрели ее именем в операх Вагнера, в «Фиделио» Бетховена, в берлинской Государственной опере и в мюнхенской постановке оперы Генделя «Израиль в Египте», которая подверглась «ариизации» и шла под другим названием – «Неистовство монголов».