Книга Лондонский матч, страница 48 – Лен Дейтон

— Но сегодня Рождество, жена. Дай нам обоим вина.

Он не улыбнулся, и она тоже. Это был обычный стиль их общения.

— Мне немного вина в кофе, – сказал я. – Я буду сегодня долго за рулем. А потом мне нужно в Главное управление полиции подписать кое-какие документы.

— Присаживайся, Берни, и расскажи, что ты тут делаешь. Последний раз, когда мы виделись, ты был в Лондоне, женатый и с детьми.

Он говорил громко и несколько невнятно, в манере Боггарта.

— Я здесь по делам всего на пару дней.

— О, разумеется, – заметил Ланге. – Надо кое-что узнать, собрать в кучу и снова отправляться в свою контору.

— Дети, наверное, уже большие, – сказала миссис Коби. – Вы должны были быть с ними сейчас дома. Они заставили вас работать в Рождество? Это ужасно.

— Любимое занятие моего босса.

— И у вас нет профсоюза, который бы за тебя заступился? – сказал Ланге.

Он не любил департамент и не упускал случая плохо отозваться о людях, которые работали в лондонском Центре.

— Это верно, – сказал я.

Мы сидели и говорили о пустяках минут пятнадцать, а может быть, и полчаса. Мне требовалось какое-то время, чтобы приспособиться к резкому, жесткому стилю Ланге.

— Все еще работаешь на департамент, да?

— Больше нет.

Он игнорировал мой отрицательный ответ, прекрасно понимая, что ему грош цена.

— Ну, а я страшно доволен, что вовремя выбрался оттуда.

— Ты был первым, кого мой отец завербовал в Берлине, по крайней мере, так говорят.

— И они правы. Я благодарен ему. В 1945 году мне не терпелось распрощаться с газетным делом.

— А что в нем плохого?

— Ты слишком молод, чтобы помнить. Они одевали корреспондентов в красивую форму, вешали знак «Военный корреспондент», а потом эти болваны из армейского департамента печати приказывали нам, что надо и что не надо писать.

— Но только не тебе, Ланге. Никто не мог приказывать тебе, что надо писать.

— Нет, мы не могли спорить с ними. Я жил в квартирах, которые принадлежали армии, я ел армейские пайки, ездил на армейских автомобилях и на их бензине и тратил армейские оккупационные деньги. Конечно, они нас держали за яйца.

— Они старались помешать Ланге встречаться со мной, – сказала миссис Коби с негодованием.

— Они пытались запретить всем солдатам союзников говорить с немцами. Они старались навязать всем солдатам эту идиотскую недружественную доктрину. Вы можете представить, как я напишу материалы в прессу, не общаясь с немцами? В армии все были недовольны, потому что, когда наш солдат пытался похлопать девочку по попке, он слышал окрик: «Нельзя!» Тогда даже армейские медные лбы поняли, насколько идиотской была эта доктрина.

— Все было ужасно в 1945 году, когда я встретилась с Ланге, – сказала Герда Коби. – Мой прекрасный Берлин был неузнаваем. Вы слишком молоды, Бернард, чтобы это помнить. Всюду громадные кучи развалин. Во всем городе ни одного дерева и ни одного кустика. Тиргартен словно пустыня. Все, что могло гореть, сгорело дотла. Все каналы и реки были забиты хламом и железом, сваленным туда, чтобы можно было проехать по дорогам. Над городом висел запах смерти, вонь из каналов была еще страшнее.

Эти взволнованные воспоминания – они были так необычны для нее. Она внезапно умолкла, будто ее что-то остановило. Потом встала и налила мне чашку кофе из термоса, а мужу стакан вина. Я подумал, что он уже выпил немного до моего прихода.