Книга Актер, страница 108 – Крис Макдональд

Он говорил осторожно, но по тому, как нагло поглядывал на меня и Несс, было очевидно, на что он намекает.

— Спасибо, что предупредил, – сказала Несс. – Кто предупрежден, тот вооружен, хотя – вон, Адама спроси – у меня и так есть подземный арсенал, как у Шварценеггера в девяностые, только мой полон одолжений, угроз и прочих приблуд для веселой жизни, к которым я прибегаю, когда чувствую, что моим клиентам угрожают.

Артур надул губы и демонстративно шмыгнул, ничуть не смущенный ее реакцией.

— А еще я знаю, что у вас на курсе человек повесился. Если уж Райя спятила после общения с Джонатаном, может, он и в тот раз зашел слишком далеко? – Артур ковырнул скатерть зазубренным лезвием. Я едва сдержался, чтобы не отобрать у него нож. – Но мы с ребятами не хотим в это встревать. Мы хотим поставить спектакль, выпуститься, найти классных агентов… – он покосился на Ванессу, – пробиться в индустрию и заниматься тем, ради чего учились.

Подавив смешок, Ванесса накрыла мою ладонь своей.

— Нам пора, – сказала она. – Спасибо, что уделил нам время.

Она встала, сопровождаемая растерянным взглядом Артура, и кивнула мне, приглашая за собой. Прокашлявшись, Артур тоже поднялся – похоже, решил, что его тонкие намеки до нас не дошли. Несс взяла его за плечи, усадила обратно и наклонилась, так что их глаза оказались на одном уровне.

— Знаешь, что для меня самое важное в клиенте? Важнее таланта, внешности, важнее даже готовности вкалывать. Знать, что я могу ему доверять. Я все понимаю. Если совесть не позволяет тебе молчать о Джонатане, флаг тебе в руки. Вот только мир кино очень, очень тесен и ничего не забывает. А для актеров, – она сжала указательный и большой палец и поднесла вплотную к лицу Артура, – грань между успехом и забвением такая тонкая, что почти не разглядеть.

Она выпрямилась и положила руку мне на спину, подталкивая к выходу из ресторана.

— Если ты настолько голоден, Артур, скушай еще хлебную палочку.

Хотя мы во второй раз оставили Артура ни с чем, я чувствовал, что новости обескуражили Ванессу; до самого отеля мы ехали в тишине, не считая лихорадочного стука: Ванесса барабанила по экрану смартфона так, словно пыталась достучаться до центра Земли. Она не проронила ни слова, пока двери лифта не открылись на этаже, где располагался мой номер.

— Не буду даже говорить, что думаю о твоей встрече с этой девицей. Ты и сам знаешь, что это было верхом идиотизма. – Она покосилась на меня, и на ее губах промелькнула улыбка. Что бы она ни говорила, а тушение пожаров было ее любимой частью работы. Врожденное это было свойство или взращенное из необходимости иметь дело со мной, никто из нас не знал. – До «Оскара» две недели, – сказала она, шагая по коридору. – Игнорировать эту историю нельзя, так что, если не хочешь, чтобы у меня мозг взорвался, как пакетик сока под колесом, будь добр, сиди в номере, отсыпайся и ничего больше не делай.

Она ушла к себе, а я сделал что велено: вернулся в номер, лег на кровать и попытался заснуть. Но мысли так громко кричали в голове, что спустя несколько часов я пришел в себя на полу перед открытым мини-баром. Какое-то время я смотрел на крошечные бутылочки. Я знал, что алкоголь превратил маму из ослепительной красавицы в трухлявую оболочку, но все равно тянулся к нему. Обычно она пила водку. Прозрачные бутылки с ярко-красными надписями. Я как-то тоже отхлебнул, думая, что это вода, мне было лет семь или около того; жидкость обожгла горло. Было странно, но не то чтобы противно. Даже после ее смерти я иногда пробовал у отца пиво, в двенадцать-тринадцать мог выпить несколько банок за раз, а иногда, улизнув ночью из дома, до блевоты напивался виски. Подростком я ударился во все тяжкие: пил с друзьями, потому что так делали все, но без удовольствия, зная, что обещание веселья, общения, эскапизма – не более чем иллюзия. В Консерватории алкоголь был необходимым злом, социальным клеем, анестезией от неврозов, на несколько часов заглушающей чувство соперничества. Но после того, что случилось в конце подготовки к «Гамлету» – в ту ночь я немного выпил, возможно, в этом все дело, – я на двадцать лет бросил пить.