Книга Альпаки и алиби, страница 38 – Рейми Джеймс

Сестра несколько секунд молчала, уставившись на меня, будто увидела впервые.

— Ты чего так расфуфырилась? – спросила она. – Не видела тебя с помадой с тех пор, как ты вернулась. Забыла, что тут тебе не нью-йоркский пафосный офис?

Я отвернулась, закатив глаза, открыла дверь и подперла ее чугунным держателем в форме ягненка – бабушка пользовалась им с тех пор, как открыла магазин тридцать лет назад.

— Я не «расфуфырилась», Шарм. Просто добавила немного цвета, чтобы провести трансляцию с туром по магазину.

Сестра хмыкнула.

— А я-то думала, ты намалевалась на случай, если опять заявится твой ухажер.

— Ухажер?! – возмутилась я. – Откуда ты это взяла? У меня нет ухажеров!

— Пра-а-вда? – ехидно протянула она. – А вчера приходил Тетя Тотя, спрашивал о тебе. Очень уж интересовался, как ты тут справляешься после возвращения.

— Шарм, умоляю, хватит звать его Тетей Тотей. Он взрослый человек, а мы уже не в школе. Не говоря о том, что это было обидное прозвище еще тогда. Его имя – Тейт, и он всего лишь обеспокоенный друг и хороший сосед. Вчера мы случайно встретились, когда я возвращалась домой, и он просто хотел убедиться, что я не сошла с ума, обнаружив труп в магазине.

— Обеспокоенный. Ну, конечно, – с сарказмом сказала она. – Он и раньше ходил за тобой хвостиком, как потерянный щенок, и, похоже, ничего не изменилось. А звать его я буду как хочу, Сэди Мэй. Ты мне не начальница.

— Ладно, Милдред Шармейн, – огрызнулась я. – Будь по-твоему.

Сестру «наградили» именем нашей прабабки – самой злобной старухи, которую я когда-либо встречала. Она ненавидела, когда я называла ее Милдред, а меня бесило, что за пять минут на работе она превращала меня в чванливую десятилетку.

Решив, что единственный способ сохранить мир – это разойтись по разным углам, я оставила Шармейн в зале, а сама отправилась с Нектаринкой в подсобку разбирать пару больших поставок, приехавших вчера, пока я решала вопросы с Клем. Шармейн, видимо, была слишком занята, чтобы разложить товар (или поленилась), но теперь у меня был повод уйти от нее подальше хотя бы на какое-то время.

К одиннадцати я закончила, и Лорали написала, что едет. Я вышла предупредить Шармейн, что уйду на пару часов, и услышала, как она прощается с покупателями.

— Спасибо, что пришли! И не забудьте передать тете, что мы получили новые оттенки пряжи. Интересно, что она свяжет!

Пусть для меня Шармейн давно не находила доброго слова, хотя бы с покупателями она оставалась любезной.

— Шарм, я выгуляю Нектаринку и уведу ее наверх. Потом мне нужно сбегать по делам с Лорали, и я быстро вернусь.

Она смерила мою милейшую собачку презрительным взглядом.

— Если будешь таскать сюда эту облезлую собачонку, я начну брать Элвиса.

— Во-первых, – холодно сказала я, – Нектаринка не облезлая. А во-вторых, ради всего святого, Элвис – опоссум!

— И что? Он ручной, как эта твоя шерстяная тявкалка. К тому же спит целый день.

— Может, и так, но все покупатели обожают Нектаринку, – напомнила я. – И пусть местные знают, что дикие опоссумы очень полезны для окружающей среды, представь, что будет с жителями Рассвет-Парка, если Элвис проснется и начнет на них шипеть.

— Это их проблемы. Не понимаю…

— Все, хватит, – прервала я, настроенная на победу хотя бы в этом споре. – Никаких опоссумов и прочих диких животных в магазине. Точка. У меня больше нет времени это обсуждать. Лорали подъезжает.