Книга Последнее дело майора Чистова, страница 86 – Евгений Водолазкин

Раздаются дружные аплодисменты. В ответном слове Лёлек благодарит полицейское подразделение Чистова, прокуратуру и самого майора. – Кстати, вы всё еще майор? – интересуется Литвин. – Здесь признаю'т ваше земное звание? Чистов задумывается. – Если мы возьмем «Божественную комедию» Данте, то герои там взаимодействуют, сохраняя в потустороннем мире свои земные должности. Разумеется, на небесную иерархию их чины никак не влияют, но в качестве небольшого штриха к сформировавшему их прошлому они очень даже уместны. Что-то вроде графского титула в современной Англии. Но мы, кажется, отвлеклись. – Это я виноват, – говорит Литвин. – Я спросил вас, майор ли вы еще, вовсе не с тем, чтобы обидеть, и легитимность вашего чина ни в коей мере не ставил под сомнение. Майор берет в руки пульт, нажимает на кнопку, и на одной из стен с жужжанием разворачивается экран. Сразу же выясняется, что экран не только дает изображение, но и способен постепенно обретать глубину и бытийность. Преображение экрана осуществляется без всяких 3D. – Мне важно понять, – продолжает майор, обращаясь к Лёлеку, – какого лешего вы оказались в этой квартире? Лёлек морщится и произносит утомленно: – Я ведь уже говорил: смс-сообщение… – Которое вы стерли… – Которое стер. Открытый взгляд Лёлека – человека, которому нечего скрывать. Постепенно на экране проявляется смс-сообщение, действительно приглашающее Лёлека посетить квартиру Литвиных. – Deus conservat omnia, – комментирует Чистов. – Бог сохраняет всё. Даже то, что мы стерли. И каждое наше слово будет нам предъявлено, и за каждое мы ответим. – Так кто же отправил эсэмэску? – спрашивает взволнованно Жанна. Майор смотрит на нее печально. – Как кто отправил? Да вы, уважаемая, и отправили. Вы и отправили-с… – Чистов оборачивается к Лёлеку. – А вы… Зачем вы взяли бумажник и пистолет? – Давно уже хотел приобрести, понимаешь, пистолет. Для защиты. – А бумажник – приобрести, понимаешь, для денег? Лёлек сокрушенно вздыхает: – Там были деньги, – понял, да? – Кто бы мог подумать… Внимание мое начинает рассеиваться, лампы на потолке соединяются в один светящийся цветок, и душа моя вновь удаляется в операционную. Оперирующие в приподнятом настроении, поскольку прямая линия на кардиомониторе неожиданно сменяется зигзагообразной. Моя душа на манер квадрокоптера зависает над моим же телом, но вид тела так страшен, что душа медленно перемещается за спину хирурга. Говоря военным языком, барражирует. Колпак медика лежит на краю операционного стола. Человеку со скальпелем жарко. Он лыс и поэтому, очевидно, в колпаке не нуждается. На лысине – капли пота. Большая родинка на макушке. Раньше, приходя в парикмахерскую, он всегда отдельно оговаривал ее наличие. Теперь, когда растительность от нее отступила, такие предупреждения лишились смысла. Нужно думать, у этого человека были все основания облысеть. Почти не разжимая губ, хирург отдает помощникам короткие команды. Точнее, губ его не видно – они скрыты за защитной маской. Видны только глаза, но я уверен, что губ он не разжимает: иногда о губах можно судить по глазам. Помощники, рассыпавшись вокруг верхней части моего тела, немедленно подают хирургу нужные инструменты.

Один из них – самый, пожалуй, молодой, – зайдя за спину хирурга, пишет на телефоне смс. – Вы с кем там переписываетесь? – спрашивает хирург. – С небесными силами? Сказано энергично, может быть, даже резко. – Простите, – говорит провинившийся и, не дописав последнее сообщение, прячет телефон в карман халата. – Ну, почему же сразу «простите»? – хирург протягивает руку к сестре. – Тампон… Да не этот – большой… Так вот, юноша: если нам удалось вывести пациента из клинической смерти благодаря вашим усилиям, то в следующий раз мы поставим вас с телефоном вместо меня. Мой скальпель здесь будет просто лишним. Открытая часть лица телефонирующего – между маской и колпаком – заметно краснеет. Он переходит на шепот: – Еще раз простите… Профессор, однако, считает, что всякое дело следует доводить до конца. Особенно воспитательные моменты, которые порой превращаются в часы и дни. Они хороши тем, что, воспитывая одного, можно одновременно охватить всех присутствующих. – Я всегда говорил, – сообщает хирург после паузы, – что скальпель – это последнее дело. Его черед приходит тогда, когда все остальные средства испытаны. Прежде всего – разумеется, мобильный телефон. Сестра, щипцы! Так он сказал. Стало быть, все остальные средства испытаны. Положение мое крайне неустойчиво, и ни в одном из миров я пока не являюсь своим. Погруженный в эти мысли, чувствую, как неким потусторонним течением меня снова сносит к берегу мертвых. – Ваша беда в том, что вы сконцентрированы исключительно на настоящем. – Тон хирурга почти примирителен. – Но вы ничего не поймете в нем без прошлого. Не беру древность – пусть это будут, скажем, пятидесятые годы прошлого века… Теперь маленький тампон… Стиль одежды, манера речи – без всего этого настоящее непонятно. Пинцет… Из материалов дела. Тимофей Гребнёв, 80 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Раннее летнее утро образца 1952 года. Или 1953-го – скорее даже так. Мама, бабушка и я стоим возле нашего дома на Фонтанке. Окружены чемоданами: едем в Крым. Ждем машину – не до Крыма, конечно, до вокзала. А славно было бы на машине до Крыма – как в каком-то фильме ехал народный артист СССР Аркадий Райкин. В Крым мы едем уже не в первый раз, и больше всех он преображает, как ни странно, бабушку. Она возвращается оттуда загорелой и молодой. До вокзала нас отвезет бабушкин брат дядя Валя. Знает, что сестра ни за что не вызовет такси – дорого! – а так и будет перескакивать из автобуса в автобус со всеми нашими баулами. Жена Эльвира в шутку называет дядю Валю бабушкиным шофером, но при этом не смеется. Зато смеется их дочь Верка. И вот, стоим мы, значит, у нашего дома, и Крым начинается уже прямо здесь. Солнце и легкий ветер. Трепещут мамино и бабушкино ситцевые платья. От мамы сладковато пахнет по́том: выносила чемоданы, нам с бабушкой не позволила. Когда я на людях говорил, что мама очень сильная, все смеялись. Однажды она, стесняясь, попросила меня этого не делать. – Почему, мам? – Ну, вообще… Ну, просто женщина должна быть слабой, понимаешь? Я знаю, из-за какого поворота появится «Победа» дяди Вали, и иду в сторону моста. Я замечаю его «Победу» еще тогда, когда она появляется между Инженерным замком и Летним садом.