Книга Последнее дело майора Чистова, страница 96 – Евгений Водолазкин

Поняла, что это будет, ну, что ли – слишком… Перебор, одним словом. Хотя картинка была бы, конечно, люксовой. Что ж, крутим калейдоскоп дальше – это Галя про свои воспоминания. Отличное название для воспоминаний: между картинками нет временно́й связи – какая-то другая. На очереди (всё в Галиных руках) – пляж. Галя там – с братьями Литвиными, всем по пятнадцать. Они лежат на подстилке, которую принесла Галя, – она в середине, братья по бокам. Есть в этом что-то волнующее – для всех троих. С Галей встречается Гоша, но расположение тел на подстилке делает Галино тело доступным для обоих братьев. Об этом между ними не было сказано ни слова, но всё ведь и так понятно. Галина лежит на животе, положив голову на сомкнутые руки. Нос ее касается ворса подстилки. Время от времени она проводит рукой по волосам. Еще неделю назад это была тугая коса, а теперь – ежик. Ни головы, ни ножек… Так Галя привела свой внешний вид в соответствие с внутренними изменениями. Время косы безвозвратно ушло – вместе с нотной папкой под мышкой, с песенкой «Ах, мой милый Августин…», одной из первых сыгранных ею мелодий . Всё прошло, всё. Теперь ее влечет другое – музыка пляжа. Детский визг в море, глухие удары по мячу, звук гальки, в которую зарывается нога слона . Нога во вьетнамке. Прошитая сеткой вен. Женщина-слон. Несет небольшого крокодила, пасть которого предусмотрительно схвачена скотчем. «Кто еще не сфотографировался с крокодилом?» – кричит женщина-слон. Кто? Кто-кто? Топ! Топ-топ! Нога делает новое движение и снова погружается в гальку. Кто еще не… Галя догадывается, что засыпает. С крокодилом. Она чувствует на спине прохладную Гришину руку. То соединяясь, то разъединяясь – будто снимают мерку, – большой и средний пальцы ощупывают рельеф ее позвоночника. Гоша тоже положил руку, но она не прохладна. Гибкой и упругой тоже не является. И не потому он ее положил, что это шло изнутри, а единственно, чтобы показать свою причастность к этому рельефу. И от Гошиной руки вниз по позвоночнику не бежит волна. А от Гришиной – бежит. Гришина рука покоряющая, а Гошина – обиженная. Первая говорит о сладости подчинения, вторая – о горечи невнимания. Так что нет ничего удивительного в том, что первым Галю познал Гриша. Это случилось ночью. На пляже – где же еще? Пляж – большое подспорье тем, у кого нет своей квартиры, нет даже комнаты в коммуналке. Если еще захватить с собой покрывало, то – вообще песня: без покрывала плохо, сочинские пляжи – сплошь галечные. Жестко. Узнав о случившемся, брат-близнец пришел в необычайное волнение. Он собрал вещи и уехал в Туапсе, где жила его (и Гришина, конечно) бабушка. Так обиделся, что не вернулся. Уезжал, по его словам, до конца каникул, но не вернулся. И школу закончил там. Это было по большому счету удивительно, так как проявления симпатии к его избраннице со стороны Гриши не вызывали у него никакого протеста. Галя ничему не препятствовала, поскольку была убеждена, что граница между близнецами совсем не такая четкая, как между прочими людьми, и порой способна исчезать. Это потом она узнала, что вся сознательная жизнь Гоши прошла под знаком противостояния их с братом двуединству.

Галя полагала, что как-нибудь уж они между собой договорятся, или – что вероятнее всего – уже договорились. Ко всему, что не касалось Дениса, Галя относилась довольно равнодушно. Она понимала, что всё происходящее с ней вызвано смертью брата. Каким образом вызвано – не очень ясно, но она была в этом убеждена. Сейчас, спустя годы, ей кажется, что это было подсознательным стремлением к смерти – пусть и не прямым, не самоубийственным. Просто дорожка, по которой она шла, подходила к обрыву непозволительно близко. Слушая историю Галины, душа Тони не устает удивляться. – Академическая дама имела совсем неакадемическую юность… – говорит она на ухо Чистову. – Так ведь и ты, – шепчет Чистов, – имела такую же юность… – Но я не стала дамой… Может, еще стану – с тобой? Ты найдешь себе более спокойную работу… – Пока что у меня одна задача: заставить мое тело проснуться… Душа Галины с неудовольствием смотрит на шепчущихся. Она в своем рассказе что-то пропустила? Нет? Ну, отлично. Так вот, после восьмого класса Галя из школы ушла. Точнее, ушла-то она раньше (просто перестала там появляться), но оформила свой уход по окончании учебного года. В какой-то момент исчезла и из дому, и ее искали – сначала среди живых, а потом среди мертвых. Нашли на поезде Ростов-на-Дону – Ереван, куда девушка устроилась проводницей. Почему она никому ничего не сказала – ей не было жалко матери? Было, еще как… Эта жалость стала для нее особой болью, которая ранила больше всего. Получается, что ей нужна была боль – такая, чтобы пересилила боль от смерти брата? Она и сама этого не понимала. Я ошибочно написал: никому ничего не сказала. Нет, одному человеку сказала: Грише. Известно, что время от времени он тоже катался по этому маршруту, хотя не испытывал специального интереса ни к Ростову-на-Дону, ни к Еревану. Он испытывал влечение к Гале. Это чувство заставляло его брать часть работы на себя. Он опорожнял на станциях заплеванный мусорный бак, драил туалеты, от одного вида которых начинало тошнить. А ведь у них был еще и запах. Когда место Галиной работы стало известно, Бабик очень разволновалась. Быть проводницей в южном поезде казалось ей занятием, для молодой девушки неподобающим. И просто опасным. Если старушка и ошибалась, то лишь в конкретных деталях. В целом же всё, что касалось неподобающего и опасного, успело за эти месяцы себя проявить. Проводница Галя несла трудовую вахту, смутно надеясь, что эти трудности хоть отчасти искупают ее прегрешения. Между тем, за семейным столом в Суздале уже долгое время оставалась одна только бабушка. Всех иных представляли пустые места. Бабик подарила Гале итальянские сапоги на шпильках. Время накопления, догадывалась Галя, здесь измерялось месяцами. Накопления и, конечно же, ограничения, поскольку в ином случае нечего было бы копить. Бабик надеялась, что в таких сапогах Галя понравится хорошему парню и выйдет замуж. Но хороших парней в поездах оказалось не так уж много (летают они, что ли?), так что нравиться было некому – кроме разве что Гриши. И все-таки, исполняя Бабиково желание, Галя ходила по платформе в итальянских сапогах.