Книга Восьмой свидетель, страница 26 – Стив Кавана

В гостиной горела лампа. Руби видела тени, отбрасываемые ею на полированный плиточный пол прихожей. Голосов не было слышно.

А потом ее отец, Джозеф, появился из гостиной, держась за запястье. Прошел на кухню, и Руби услышала, как он крикнул:

— Принеси мне льда! Посмотри, что ты наделала!

Через несколько секунд мама вышла из гостиной, держась за щеку. На губах у нее была кровь, а в другой руке она держала осколки своей любимой вазы. Именно этот звук и разбудил Руби.

— Видишь, что ты натворила! Я повредил запястье! – прикрикнул на нее отец. – Давай быстрей, доставай лед! И себе тоже к лицу приложи. Я не хочу, чтобы соседи задавали какие-то вопросы.

Нетвердой походкой направляясь на кухню, мама бросила взгляд на лестницу. Руби быстро передвинулась, прячась в тени за стойками перил.

Мама покачала головой. Предостерегающе.

«Не спускайся в прихожую!»

Руби повернулась и вернулась в постель – так тихо, как только могла. Плотно закрыла дверь своей спальни и придвинула к ней книжный шкаф.

Папочка опять разбушевался. Джозеф Джонсон появился на свет, уже обладая всем, о чем можно только мечтать: любящими родителями, богатством, привлекательной внешностью, интеллектом, связями и властью. И уже к двадцати пяти годам почти все это пустил по ветру. Внутри у него бушевал пожар, который поглощал лучшие стороны его натуры, его привычки, его разум, а заодно и всех окружающих. Утихомирить его могло лишь одно – радостное возбуждение от выигрыша в покер или на скачках. Но игроком он был аховым. Проигранное всегда перевешивало добытое игрой. Вскоре единственным, что могло подарить ему относительный покой, стал крепкий алкоголь – а со временем и тот стал лишь еще жарче разжигать полыхающее в нем пламя.

Насколько плохим был отец, настолько же милой и славной была ее мать, которая защищала Руби от всех, особенно от папы. Безропотно терпела оскорбления, ехидные взгляды, удары руками и ногами, даже ожоги – все что угодно, лишь бы Руби была в безопасности.

Руби выросла в доме со спящим тигром. А тигры опасны, если их разбудить. И поэтому Руби научилась вести себя тихо.

…Когда завыл пылесос и Алтея сосредоточилась на своей задаче, воспоминания Руби померкли, и она вышла в холл, ступая осторожно и бесшумно – с пятки на носок, с пятки на носок. Она собиралась сразу же подняться на второй этаж, но поймала себя на том, что остановилась перед картиной, висящей на стене слева от нее, прямо перед лестницей.

Картиной, изображающей красного священника.

Руби не знала, кисти какого она художника и сколько ей лет. По ее мнению, картина была очень старой. И дорогой. Священник сидел за накрытым столом, его левая рука покоилась на нем рядом с кубком красного вина. Вино окрасило его губы, отчего они блестели, словно алая пуговица на пухлом бледном лице, похожем на кукурузный зефир. Мутноватые глаза пристально смотрели на зрителя из-под прядей седых волос. С плеч его ниспадала красная мантия, растекаясь по полу. Выражение лица священника было трудно прочесть. В его взгляде было что-то мудрое и в то же время по-звериному дикое.

На картину села большая жирная муха. Потом с гудением заметалась по контурам застывших на холсте масляных мазков.

Гудение усилилось. То, что начиналось как еле слышный гул, тихая пульсация, быстро переросло в рев, который становился все громче и громче, пока в голове у Руби не завизжало уже что-то вроде циркулярной пилы. Руби закрыла уши руками. Но от этого стало только хуже. Шум все нарастал. Голова превратилась в плотно закупоренную кипящую скороварку. Единственным способом не дать мозгу взорваться было отнять руки от ушей и выпустить пар.