Книга Разоблачение Оливера Райана, страница 28 – Лиз Ньюджент

Много лет спустя я попросила его купить пишущую машинку, чтобы разобраться с нашей запущенной бухгалтерией. Это было проще, чем продолжать заполнять старые бухгалтерские книги, которые мы использовали раньше. Отказ папы был мгновенным и резким. Только тогда он признался, что в тюрьме его заставляли печатать приказы о депортации. Он никому этого не рассказывал и, несмотря на весь свой проявленный в прошлом героизм, стыдился своей проявленной тогда слабости.

Я думаю, что это благородно – не пытаться разделить свой кошмар с теми, кого любишь. Но подозреваю, что держать боль в себе вредно для души. Известно, что, когда гестаповцы осознали, что режим Гитлера находится на грани поражения, они стали особенно жестоки.

Я помню, как нежно и крепко отец крепко обнимал меня в нашей библиотеке, перебирая оставшиеся тома на изломанных полках. Папа собирал книги всю жизнь, и он поклялся прежде всего отремонтировать эту комнату.

Поскольку наша винодельня прекратила работу, когда мы прятали евреев (без использования подвалов работать невозможно), а нервы у отца были слишком расшатаны, чтобы вернуться к бизнесу, у нас не было иного дохода, кроме оставшегося наследства. Мы закрыли одно крыло дома и ограничились несколькими комнатами. Мое привилегированное детство закончилось, но я понятия об этом не имела и потому не переживала, будучи слишком мала, чтобы осознавать богатство или его отсутствие. Я с удовольствием училась в местном lycée, пока отец отчаянно пытался вернуть к жизни заброшенные виноградники. Он умолял тетю Сесиль переехать к нам – считая, что у меня должен быть кто-то, кто может заменить мать. Тетя Сесиль была старшей незамужней сестрой моей мамы. На немногих сохранившихся фотографиях матери видно некоторое сходство, хотя мама была красивой, а Сесиль – нет. Она не умела общаться с детьми, и мы с ней сталкивались лбами по самым идиотским поводам. Отцу надоело разрешать наши споры, и мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что если папа ей доверяет, то и мне тоже стоит это делать. Теперь я иногда думаю, что, возможно, они были любовниками. У меня есть смутные воспоминания, что я видела их иногда в сомнительных ситуациях, но это неважно. Она была хорошей женщиной, ей оказалось непросто, и только потом я стала понимать, чем она пожертвовала, чтобы стать моим опекуном.

Именно тетя Сесиль объяснила мне, что такое быть женщиной, и дала салфетки во время моей первой менструации. Я благодарю Бога за это, потому что отец бывал иногда старомоден и ему тяжело дался бы такой разговор, хотя потом он проявил себя настоящим феминистом во многих отношениях.

В школе я училась довольно средне, но окончила ее с неплохими оценками. Папа считал, что мне надо поступать в университет в Бордо или Париже, но я была непривычна к городу и не могла представить себе жизнь без друзей, отца и Сесиль. Деревенские девушки не поступают в университеты, а я считала себя одной из них. Все они, так или иначе, работали на земле, и мне не хотелось выделяться и отличаться от них. Они были хорошими, честными людьми. Кроме того, мы не могли позволить себе оплату трех лет в Сорбонне, и я подумала, что всему действительно необходимому смогу научиться и в Клошане.

Мне не хотелось становиться врачом или адвокатом, как предлагал мой отец, и я боялась ему это сказать. Когда в конце концов решилась, он не смог скрыть облегчения. Мы с отцом очень сблизились, и он всё больше нуждался во мне, по мере того как старел и его здоровье начинало ухудшаться.