Книга Криминальный оракул, страница 95 – Марина Серова

Соколов рядом со мной вырваться не пытался. Придерживая его, я ощущала, как он напряжен. И даже сейчас он ни капли внимания не обращал на меня, словно меня здесь и не было. Словно он никогда и не имел со мной дела.

Ох, Артур Лаврентьевич, подумала я, и я бы хотела не быть здесь.

Тем более вот так прилюдно. Никто не гарантировал бы, что все прошло спокойнее, если бы электричество пропало только в музее. Может, столпилось бы поменьше зевак, но и только.

Вероятно, такая шумиха Маковой будет лишь на руку.

Из здания музея начали выходить охранники. Ощутив внезапный укол интереса, я вгляделась, благо была в линзах. Мужики выглядели откровенно ошарашенными всем происходящим.

Что ж, неудивительно: сидишь, дежуришь, как обычно, потом тебя вырубает не пойми с чего… а в следующую секунду в музее темнотища, а здание оцеплено.

И почему же, Василиса Ефимовна, они очнулись раньше положенного?

Подогнали «УАЗ», я садилась последней. Еще успела заметить, как проехал мимо, в сторону более освещенных улиц, коричневый фургон без особых опознавательных знаков. Кажется, наш.

В окно «УАЗа» я увидела, как к зданию музея подъехал блестящий светло-серый «Ламборгини».

Вот и господин Ярцев, подумала я, поспел к шапочному разбору; и лишь усмехнулась, когда моя правота подтвердилась.

Коллекционер оттолкнул что-то объяснявшего ему полицейского, завертелся, обернулся в сторону «УАЗа», беспомощно разевая рот. Кричал, что ли? Если и так, слышно не было.

Дальше машина завернула за угол, музей исчез из поля зрения.

Я откинула голову на подголовник сиденья. Надо воспользоваться передышкой, пока была возможность.

Это явно был еще не конец.

А мне за это еще и денег должны, безучастно вспомнила я. В голове раздался фарфоровый стук-постук соколовских зубов. Я с отвращением нащупала в кармане штанов стерильный пакетик с его резцами.

Соколов сидел напротив меня, молча, прикрыв глаза. Он уже был в наручниках, но без кляпа, хоть Макова и предупредила, что он кусается. Подбородок у пианиста, служителя муз, был наполовину в крови, лицо неподвижное, словно у мертвеца.

Кольцо у Артура Лаврентьевича уже изъяли; и это был единственный момент, когда он попытался оказать хоть какое-то сопротивление. В этот момент я смотрела на него во все глаза. С этого человека все и началось тем вроде бы приятным январским вечером. И сейчас я пыталась узреть – сломлен ли он? Что он вообще чувствует?

Он ведь был в плену у той спецслужбы, был на допросах Маковой. И нашел способ сбежать. Макова на нашей встрече в аэропорту утверждала, что ее коллеги могут действовать и жестче. Но после всего времени, проведенного в компании Антонины Владиславовны, я не могла представить кого-то жестче ее. На то, как у него изымают добычу, она любовалась. И эта же женщина, припомнила я, тем вечером в консерватории аплодировала громче всех и притащила Соколову корзину цветов.

Ничего удивительного, что тогда в «Евразии» Макова за пять минут запугала смирного массажиста Павла и убедила одного из поваров запереть его… где там, в подсобке вроде?

И нет, не хочу и предполагать, что произошло с Павлом, с тур-менеджером Людмилой. И без того ноги в дерьме по самые уши, как выражался один мой коллега.

Меня замутило.

Макова сидела на одном сиденье со мной, и я отодвинулась от нее, насколько было возможно. В голове замелькала мешанина образов. Кафе Гаруник Арамовны, руки Маковой, кладущие на стол папку с компроматом на меня с тем же звуком, с каким ее кулак врезался в зубы Соколова.