Книга Белая стрекоза и три папы, страница 72 – Янина Корбут

— Что вы такое говорите! Я бы в жизни… Спала я, говорю же, спала!

— Но подтвердить это никто не может, так как в каюте вы были одна, — взгляд Тукача тем временем превратился в прищур. Не такой, как у Васятки, но все же…

Танечка оцепенела, потом беспомощно посмотрела сначала на Тукача, на Чередничко, а следом на меня. И вдруг, скривившись, заплакала. Я принялась ее успокаивать. Тукач, очевидно, не выносил женских слез, потому, закатив глаза, пробормотал:

— Потом договорим.

И поспешил назад к дому. Чередничко же неожиданно остался и вызвался проводить расстроенную Танечку.

— Да, спасибо… За стол я больше не пойду, — всхлипнула она, указывая на светящиеся окна.

— Выспись хорошенько, ночь принесет совет, — похлопала я ее по плечу.

Уже сделав несколько шагов, Танечка вдруг развернулась и подошла ко мне:

— Сказать по правде, Соню мог убить каждый. И я бы даже не удивилась. Мы все тут ахаем, охаем, но подсознательно понимаем: она всю жизнь ходила по краю. Знаете, эта ее идеальность сводила с ума. У нее было все, она была вызывающе успешна, красива и снисходительна к нам, простым плебеям. Настоящая стерва. Вы скажете, что я ей просто завидовала? Да, будете правы. Но только отчасти. Она могла одним словом уколоть, размазать любого. Помню, на свадьбе Эллы и Артема она обняла Эллу со словами «мы тебя не осуждаем…». Как вам такое? То есть дала понять, что на самом деле считает Эллу меркантильной сучкой. А то, как она обошлась с Тимуром? Васятка вообще из-за нее таким стал. Она всем внушила, что он чудак, в первую очередь ему самому. Он стресс заедал, вот и разъелся.

— Но… мне казалось… вы же были такими дружными, — нашлась я. — Разве нет?

Танечка как-то неестественно хихикнула, и до меня только сейчас дошло, что она прилично выпила. Вот и причина ее откровенности.

— Трудно дружить с кем-то, кто затмевает тебя каждым своим жестом, каждым шагом и даже вздохом. Но если что — я точно ее не убивала. Слышите, это я вам говорю, — обратилась она к Чередничко. На что тот поднял руки в жесте, означающем «я могила».

Я еще какое-то время задумчиво глядела им вслед, а потом тоже поспешила в дом, чтобы забрать Славика и идти отдыхать.

С порога доносились повышенные голоса, особенно был слышен Артем, споривший о чем-то с Тимуром. Линолеум на полу тоскливо скрипел под ногами собравшихся, снующих туда-сюда.

Тукач, который зашел в дом раньше меня, быстро распустил всех, велев идти спать. Вежливо но коротко, без лишних слов. Почему-то все его послушались, только Артем порывался продолжить посиделки, хлопал по плечу Иванова, называя того Саней. Он явно был пьян, несмотря на свои недавние заверения в желании обрести трезвое будущее. Я умоляюще поглядела на Дубровского, намекая, чтобы тот помог ему дойти до дома. И поднять, в случае, если он вдруг рухнет.

В воздухе прямо-таки витало что-то неуловимо лживое. Словно все что-то знали, но помалкивали. Неожиданно для себя я вскипела:

— Мне надоели ваши тайны! Слышите! Надоели! Если вам есть что сказать — говорите сейчас и при всех. Хватит бегать по одному к следователю и вываливать тонны вашего грязного белья. Вы не дружный класс, нет… Вы… Серпентарий! Вот! Я не знаю, кто виноват в смерти Сони, но он за это ответит по закону. Сколько бы вы ни пытались пудрить мне мозги, запутывать, придумывать все новые и новые подробности, мы все равно разберемся с вашими секретами.