Книга Тайна серебряного креста, страница 17 – Марина Серова

— Я поняла. Простите, что побеспокоила, – тихо сказала я, отступая. Девушка лишь кивнула, повернулась и вышла за дверь, ее спина была напряжена, как струна.

Я опустилась в холодное кожаное кресло напротив зловеще закрытой двери кабинета Головина. Приемная дышала дорогой пустотой: полированный орех мебели, абстрактная картина в золотой раме, ваза с увядающими орхидеями – все кричало о деньгах и безразличии. Тишина здесь была иной, чем за кулисами, – не скорбной, а угрожающей. Как затишье перед ударом. Мысли крутились, как щепки в водовороте:

Страх секретарши – не от горя. От него. От Головина.

Кража снотворного, напротив… слишком удобно. Нужны связи или деньги, чтобы так чисто работать.

Алиса отказала ему в «покровительстве». Мотив мести? Или устранения проблемы?

«Она сама этого хотела» – слова Лики… Проекция? Или кто-то внушил Алисе, что смерть – выход?

Монастырь… Икона… Крестик на груди Алисы… Запутанный клубок…

Шаги. Твердые, размеренные, без спешки. Они прозвучали за дверью, вырвав меня из мыслей. Негромкий щелчок замка – и дверь распахнулась.

Артем Головин заполнил проем. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем темно-сером костюме, от которого веяло холодом и дорогим парфюмом с нотками кожи и металла. Его лицо – маска благополучия: четкие скулы, гладко выбритые щеки, коротко стриженные темные волосы с седеющими висками. Но глаза… Глаза были как у старого хищника: ледяно-голубые, оценивающие, лишенные всякой теплоты или сочувствия. В них читалась лишь усталость от навязчивой помехи и тонкий расчет. Он не улыбнулся.

— Татьяна Иванова? – Голос был низким, бархатистым, но без души. Как аудиокнига. – Прошу. Извините за ожидание. Дела.

Он отступил, жестом приглашая войти. Его кабинет поражал размахом: панорамное окно с видом на город, огромный стол из черного дерева, стеллажи с книгами в дорогих переплетах, которые вряд ли открывали. На стене – постеры спектаклей, спонсором которых был он. Храм власти и денег. Ни следа театральной души.

— Артем Владимирович Головин, – представился он, закрывая дверь. Не предложил сесть. Сам прошел за стол, опустился на кожаный трон. Сложил перед собой руки. – Соболезнования Ольге Петровне. Ужасная потеря. Алиса… была ярким талантом. – Слова звучали как заученный, обязательный ритуал. Ни капли искренности.

— Мать хочет понять, что случилось, – ответила я, не отводя глаз и оставшись стоять. – Официальная версия кажется ей… неполной.

— Официальная версия – единственно возможная, – отрезал Головин. – Депрессия. Стресс. Слабость. Театр – не место для слабых. Алиса не выдержала давления. Это трагедия, да. Но главная трагедия сейчас – отмененная премьера, сорванные контракты, убытки. И репутационные риски. Самоубийство в стенах театра – это дурной пиар, детектив. Очень дурной. – Он сел в кресло, сложив руки перед собой. – Я вложил в этот театр огромные средства. Теперь мне придется приложить еще больше, чтобы смыть этот… налет трагедии. Ваше расследование только подогреет ненужные сплетни. Оставьте мертвых в покое. Займитесь живыми. Полиция провела работу. Версия трагична, но логична.

— Логична? – Я позволила легкому сомнению окрасить голос: – Кража снотворного напротив театра в тот же вечер? «Удобное» отключение камер? Не кажется ли вам это… странным совпадением?