Книга Тайна серебряного креста, страница 35 – Марина Серова

Сестра Мария тяжело дышала, опираясь о стол.

— Я стояла… как вкопанная. Ребенок на руках. Икона. И эта… жуткая тишина после ее безумного страха. Я занесла малышку в монастырь. В ту ночь… не спала. Сидела в этой самой келье… тряслась. Ребенка спрятала… в кладовке за печью. Боялась, что те… кто гнался за Светланой… придут сюда. Наутро… сказала настоятельнице, что нашла подкидыша у ворот. Ни слова про Светлану. Ни слова про ее страх. Боялась. Боялась за ребенка. Боялась за монастырь. А потом… пришла Ольга.

Архивариус посмотрела прямо на меня, и в ее взгляде читалось что-то невероятно сложное – и вина, и облегчение.

— Ольга Петровна… она тогда работала у нас. Женщина добрая, тихая, печальная. Своих детей у нее не было… врачи говорили, не дано. Она услышала о подкидыше. Пришла ко мне… не к настоятельнице. Ко мне. Помню, стояла на пороге этой комнаты… вся дрожала. Глаза – огромные, полные немой мольбы и такой тоски… «Сестра Мария… – прошептала она. – Я слышала… про девочку. Дай… дай мне посмотреть на нее. Хоть разок…» Я принесла малышку. Ольга взяла ее на руки… и заплакала. Беззвучно. Слезы текли ручьями по ее лицу, она прижимала Алису к груди, как самое драгоценное сокровище, шепча что-то… молитвы или обещания. Потом подняла на меня глаза… и спросила. Не попросила. Спросила с такой силой отчаяния и надежды, что нельзя было отказать: «Дай мне ее, сестра. Дай мне растить ее. Любить. Я… я буду ей матерью. Единственной. Я спасу ее… от сиротства. Как меня… не спасли».

Сестра Мария вытерла слезу тыльной стороной ладони.

— Я… я нарушила устав. Нарушила правила. Но я посмотрела в глаза Ольге и увидела там… спасение. Для этой крошки. И для нее самой. Я знала, что говорю правду настоятельнице. Но я солгала ей в одном. Сказала, что Ольга… просто хочет помочь ухаживать, пока решается судьба ребенка. А потом… помогла Ольге с бумагами. Тихо. Тайно. Чтобы она могла удочерить Алису. Чтобы у девочки была мама. Чтобы у Светланы… был хоть какой-то шанс, что ее дочь спасена. – Голос ее прервался. – Я думала… я надеялась… что этим закончится. Что страшная ночь останется в прошлом. Что Алиса будет счастлива. Что Светлана… где-то живет. Но… – Она покачала головой, горечь исказила ее лицо. – Светлану нашли в реке. Примерно через две недели. А Алису… через двадцать лет… убили. За правду. За ту самую правду, которую я скрыла. Я… я виновата. Я посеяла семена этой трагедии своим молчанием.

Я замерла, слушая с застывшими в глазах слезами. История усыновления обретала жуткие очертания.

— Светлана больше не приходила к вам? – тихо спросила я.

Сестра Мария кивнула, снова отвернувшись к окну.

— Через несколько дней… Тайно. Пришла на исповедь. Ко мне. Она была… неузнаваема. Постаревшая не по годам. Измученная. И смертельно напуганная. Лицо… Оно было бледным, как восковая погребальная маска, но не от болезни, а от всепоглощающего леденящего ужаса. Под глазами – черные ввалившиеся тени, будто она не спала все эти дни. Щеки впалые, губы пересохшие, потрескавшиеся. Но самое страшное – глаза. Большие, светлые, с расширенными зрачками, в которых читалось только одно: животный неконтролируемый страх. Взгляд бегал по сторонам, цеплялся за каждую тень, каждое движение ветра. Она постоянно вздрагивала, будто ожидая удара в спину. Одежда – все та же поношенная кофта и юбка, но теперь они висели на ней мешком. Она похудела страшно. Волосы, светлые, как у дочери, были грязными, спутанными, торчали из-под платка клочьями. Она дрожала. Не от холода, а от внутренней дрожи, которая сотрясала все ее хрупкое тело. Казалось, она вот-вот рассыплется. От нее веяло страхом, пылью дорог и… отчаянием. Глухим, беспросветным. Она рассказала… рассказала страшные вещи. – Голос монахини дрожал. – Она сказала, что ее преследуют. Что те, от кого она бежала, узнали, что ребенок выжил. Узнали, что он здесь. В монастыре. Или… у тех, кто его взял. Она умоляла как можно быстрее решить вопрос с удочерением Алисы. Светлана схватила мою руку и сунула крестик мне в ладонь, сжала мои пальцы вокруг него с невероятной, почти болезненной силой. Глаза ее горели лихорадочным блеском. Она сказала: «Это… для нее. Для Алисы. Когда… когда она вырастет. Если… если она когда-нибудь… спросит. Обо мне. О том, кто она». Она сделала мучительную паузу, переводя дух. «Это все, что у меня есть… все, что связывает нас. Моя метка. Мое… благословение? Или проклятие? Не знаю… Но пусть будет с ней. Пусть святой защитит ее… там, где я не смогла». Она наклонилась ко мне совсем близко. Ее дыхание было горячим и прерывистым. «Скажи ей… если она найдет этот крест… найдет меня… скажи, чтобы БЕЖАЛА. Бежала далеко и не оглядывалась. Потому что ПРАВДА… она как серебряные ключи. Холодные. Тяжелые. И они открывают только двери в ад. А за ними… ОН. Всегда ОН. И он не прощает. Никогда».