Книга Тайна серебряного креста, страница 86 – Марина Серова

— Он не был похож на учителя. Одевался скромно, но… с претензией. Дешевый твидовый пиджак, но идеально отглаженный. Поношенные туфли, но начищенные до зеркального блеска. И глаза. Вы бы видели его глаза. В них не было ни капли той усталой покорности, что бывает у людей, всю жизнь просидевших на жалованье. В них горел огонь. Холодный, цепкий, ненасытный.

Он пришел на встречу не с пустыми руками. Принес не смету, а готовый детализированный план всего вечера. Расписал бюджет до копейки, указал, кого из чиновников нужно пригласить, кому и сколько дать на лапу, чтобы они пришли и «положили» свои пожертвования в нужную сумму. Он говорил не о музыке, а о деньгах, о связях, о том, как провернуть это дело с максимальной выгодой и минимальным шумом. Я был… впечатлен. Цинизмом и эффективностью.

Вечер прошел идеально. Мы собрали в три раза больше планируемого. Через неделю он пришел ко мне в кабинет. Без визитки учителя. Сказал: «Я видел, как вы работаете. Вы умеете добиваться результата. У меня есть предложение, которое вас заинтересует».

Головин замолчал, его пальцы разомкнулись, руки легли на стол ладонями вниз.

— Это были первые завещания. Небольшие. Бабушка, оставившая внучке кооперативную квартиру, которую тут же можно было выставить на продажу. Друг семьи, завещавший свой гаражный бокс «на сохранение» Борисову. Все было сделано чисто, красиво. Старики были одиноки, запуганы, им составляли завещание «по всем правилам», а потом они тихо умирали в своих квартирах, и мы вступали в права. Борисов был гением. Он знал все законы, все лазейки. Находил тех, у кого не было родни, кто боялся государства, кому нужны были деньги прямо сейчас. Он предлагал им «сделку»: они подписывают бумаги, а он выдает им единовременную «помощь» – сумму, за которую они могли дожить последние месяцы. Они были счастливы. А мы получали их имущество за бесценок.

Я был… операционным директором. Моя задача – находить этих людей. Выходить на них. Давить, если нужно. Подкупать соцработников, врачей, чтобы они сообщали о «перспективных» стариках. Уговаривать, запугивать, обещать золотые горы. Я был его лицом, его голосом, его кулаком. Он – мозг. Мозг, который придумывал все эти аферы с землей, с недвижимостью. Он сидел в своем кабинете, пахнущем нафталином и старыми книгами, и плел паутину. А я был тем, кто бегал по этой паутине и приносил ему добычу.

Деньги текли рекой. Но большую часть, конечно, забирал он. Я получал щедро, очень щедро. Но он всегда оставлял себе львиную долю. Говорил: «Я несу главные риски. Я – стратег. Вы – тактик». И он был прав. Без его схем я был бы никем. Просто театральным менеджером с неприлично большими амбициями.

Он говорил все это без тени сожаления. Словно описывал устройство сложного, но эффективного механизма, в котором он был важной отлаженной шестеренкой.

— Как он стал «Серафимом»? – спросила я, перебивая его леденящий душу монолог.

Головин на мгновение задумался, словно вороша в памяти давно забытые детали.

— Он искал себя. Искал дело, которое дало бы ему не просто деньги, а власть. – Голос Головина стал тише, приглушенным. – Он был никем. Учитель музыки из провинции с амбициями больше, чем его захолустный городок мог вместить. Он ненавидел свою серость, свою нищету, свой жалкий статус. Ненавидел тех, кто смотрел на него свысока. А смотрели так все.