Книга Тайна серебряного креста, страница 96 – Марина Серова

— Готова? – коротко бросил он, увидев меня. В его голосе не было приветствий, только деловая концентрация. Мы оба понимали, зачем здесь находимся.

— Да. Давай узнаем последнюю тайну Серафима, – кивнула я.

Мой голос прозвучал тихо, но твердо. Я была готова войти в логово зверя, чтобы найти ответы, которые, возможно, окончательно закроют это дело. Или откроют новые, еще более темные страницы.

Кирьянов вставил ключ в замочную скважину, и старый механизм с глухим щелчком повиновался. Массивная дубовая дверь с тихим протяжным скрипом отворилась, впуская нас в темноту и гнетущую тишину. Воздух, хлынувший навстречу, был холодным, спертым, с запахом старой бумаги и чего-то еще – сладковатым, неприятным запахом забвения.

Киря нащупал выключатель. Свет вспыхнул, яростный и резкий, выхватывая из мрака просторный холл с высокими потолками. Он осветил пустоту. Ни звука, ни движения. Было странно и жутко находиться в этом доме и не слышать доносящейся из гостиной меланхоличной игры на рояле. Перед моими глазами с болезненной четкостью всплыла последняя встреча: Борисов, сидящий за тем самым инструментом, его пальцы, бегающие по клавишам, его лицо, искаженное – настоящей или наигранной? – болью потери. Блестяще сыгранная роль жертвы, отца, потерявшего все. Но кем он был на самом деле за пределами этой роли?

Оперативники остались внизу, начав обыск с гостиной. Мы с Кирьяновым поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Ступени громко поскрипывали под ногами, нарушая давящую тишину.

Верхний этаж оказался совсем небольшим, состоящим из двух комнат. Первой на пути была спальня. Киря толкнул дверь.

Комната была огромной, но аскетично обставленной. Большая кровать с темным деревянным изголовьем, застеленная идеально ровно, будто ею никто никогда не пользовался. На прикроватной тумбе – ни книги, ни очков, лишь одинокая лампа под абажуром из темного стекла. Ни личных вещей, ни фотографий. Казалось, здесь не жили, а лишь изображали жизнь. Самое жуткое заключалось в ее абсолютной стерильной безличности. Это была комната-призрак, комната-ширма.

Кирьянов двинулся к большому гардеробу из темного дерева. Он потянул за ручку, и створки с тихим шелестом разъехались.

Нашему взору предстало нечто, от чего по спине у меня побежали леденящие мурашки. Это была небольшая отдельная комната. Внутри, на плечиках, висели несколько абсолютно одинаковых длинных плащей темного, почти черного цвета.

Кирьянов молча протянул мне вторую пару черных латексных перчаток. Я натянула их на руки, чувствуя, как плотный материал облегает пальцы, отделяя мою кожу от прошлого, которое мы вот-вот должны были потревожить. Воздух в гардеробной стал густым, словно сама тишина в доме сгустилась и заполнила это тесное пространство.

Киря решительным движением раздвинул ряд одинаковых темных плащей, словно раздвигая занавес перед последним актом. Плотная ткань скользнула по плечикам с шелестом, похожим на вздох.

И за ней открылась стена.

Не просто стена. А лицо. Вернее, десятки лиц. Или их полное отсутствие.

На темной деревянной поверхности, на аккуратно вбитых гвоздях висели маски. Десятки одинаковых, идеально гладких, фарфорово-белых масок. Они были расположены в строгом порядке, в ряд, образуя жутковатую безликую аудиторию. У них не было ни прорезей для глаз, ни рта, ни малейшей черточки, которая могла бы придать им хоть каплю индивидуальности. Они были абсолютно пустыми, слепыми и немыми.