Книга Тайна серебряного креста, страница 93 – Марина Серова

Я взяла бумажник. Кожа была мягкой, размокшей. Внутри – немного наличных, водительские права, несколько визиток с именем Станислав Борисов. И… маленькая, старая, ламинированная фотография. Почти неузнаваемая от времени и воды, но на ней угадывались черты молодой Светланы Петровой, а на ее руках – крошечная Алиса. На обороте дрогнувшей рукой выведено: «Прости».

Я молча показала снимок Кире. Он сжал губы, ничего не сказав, но его взгляд стал еще тяжелее.

— Смотри, – внезапно сказал эксперт, осторожно поворачивая кисть покойного. На запястье, под манжетой дорогой рубашки, виднелись следы. Не от ударов. Аккуратные, почти хирургические шрамы. Старые и не очень. – Похоже на следы от веревок или наручников. Неглубокие, но множественные. Непонятно.

Это не вязалось с образом холодного стратега. Это было… странно.

Внезапно мой взгляд упал на его ботинки. Дорогие, сделанные на заказ. Но на одном из них, на каблуке, был странный налет. Не ил, не грязь. Что-то белесое, меловое.

— Кир. – Я тронула его за рукав. – Посмотри.

Он наклонился. Эксперт, следуя за нашим взглядом, аккуратно снял ботинок и соскоблил образец в пробирку.

— Похоже на гипс. Или мел. Посмотрим в лаборатории.

Гипс. Строительный материал. Старые шрамы. И фотография с мольбой о прощении.

Образ монстра, созданный Головиным, дал трещину. Мы видели лишь одну версию правды – его версию. Но человек, лежавший перед нами, был сложнее. Гораздо сложнее.

Кирьянов выпрямился, его лицо было мрачным.

— Он все еще играет с нами. Даже мертвый. Оставил нам пазл, который мы, возможно, никогда не соберем.

Мы вышли из морга на холодный ночной воздух. Правда была добыта, дело можно было закрывать. Но не было чувства завершенности. Было лишь ощущение, что мы подобрались к краю огромной темной пропасти, заглянули в нее и увидели, что дна не видно.

Тень Серафима не исчезла. Она просто изменила форму. И теперь нам предстояло жить с этим знанием.

Кирьянов завел машину, и мы молча понеслись по ночному городу. Огни фонарей растягивались в длинные желтые полосы на мокром асфальте, отражаясь в лужах, оставленных недавним дождем. Город спал, и только мы двое бодрствовали, запертые в салоне вместе с призраками только что завершенного дела.

Тишина между нами была густой, почти осязаемой. Каждый был погружен в свои мысли. Я смотрела в окно, но видела не проносящиеся улицы, а лица. Лицо Головина – холодную маску без единой трещины. Лицо Лики – искаженное страхом и отчаянием. И лицо Станислава Борисова на столе в морге – беспомощное и наполненное жизнью, с его шрамами и той самой фотографией в бумажнике. «Прости». Кого он просил о прощении? Светлану? Алису? Самого себя? Мы так и не узнали, кем он был на самом деле – гениальным монстром или изломанной жертвой собственной игры? И есть ли вообще разница?

— Что будет дальше? – тихо спросила я, не ожидая, что голос прозвучит так хрипло.

Кирьянов вздрогнул, вынырнув из своих мрачных раздумий. Он тяжело вздохнул, не отрывая глаз от дороги.

— Дело закроют. Формально. Главный мозг мертв, исполнитель – в клетке. Лику посадят, но… – Он помолчал. – Я позабочусь, чтобы с ней все было в порядке. Она выйдет когда-нибудь. Она пешка, а не ферзь. Головин… – Киря с силой сжал руль. – Головин сядет на пожизненное. Таких, как он, опасно выпускать. Договор я не могу не сдержать. Пусть хоть в тюрьме побудет королем, раз на свободе не получилось.