Книга Тайна серебряного креста, страница 90 – Марина Серова

Глаза Головина сузились, в них мелькнул холодный блеск профессиональной гордости.

— Одного снотворного, даже в большой дозе, могло быть недостаточно для гарантированного летального исхода у молодой здоровой девушки. И да, это могло вызвать рвоту, что испортило бы всю картину. Поэтому… я заранее добавил в алкоголь, – он произнес это с ледяным спокойствием, – который она пила с режиссером, микс рецептурных седативных. Без вкуса, без запаха. Они усиливали и ускоряли действие этого снотворного в разы. Она выпила свой «яд» на сцене, будучи уже изрядно под градусом и под воздействием мощных транквилизаторов. Ее организм был уже подавлен, парализован. Он не смог сопротивляться. Не смог сработать рвотный рефлекс. Она просто… отключилась. Смерть наступила от паралича дыхательного центра. Быстро и без мучений.

Он сказал это с такой клинической точностью, что по спине пробежали мурашки.

— Никаких насильственных признаков не было. И быть не могло. Все было рассчитано.

— Кто украл снотворное из аптеки? – задал уточняющий вопрос Кирьянов.

Головин перевел на него взгляд и ухмыльнулся.

— Станислав нанял профессионала, который все продумал, чтобы не попасть в камеры, и прихватил несколько флаконов из аптеки. Немного отдал нам для плана. Куда дел остальное – не наше дело.

— А сцена? – не удержалась я. – Кто уложил ее так… красиво?

На лице Головина впервые появилось что-то, кроме холодной расчетливости, – легкая тень недоумения и брезгливости.

— Это был он. Борисов. Он ждал в тенях. Когда она потеряла сознание и перестала дышать, он вышел. Он… – Головин искал слова, – поправил ее платье. Убрал волосы с лица. Сложил ее руки. Говорил что-то вроде: «Спи спокойно, моя Джульетта. Последняя сказка должна закончиться красиво». Он был сумасшедшим. Сентиментальным маньяком. Для него это был не труп. Это была его постановка. Его последний акт мести миру, который, как он считал, его недооценил. Он уложил ее как куклу. А потом мы ушли.

— Почему Алиса? – спросила я. – Почему он убил свою дочь? Почему не попытался решить вопрос по-другому?

— Потому что она знала слишком много. Или могла узнать, к тому же она была единственной наследницей на землю. Я доложил Борисову, что она копает, ищет свои корни, документы. Он занервничал. Сказал: «Следите, как достанете документы, девчонку убрать». Алиса… – Его голос дрогнул лишь на миг. – Алиса была его проклятием. Он ее любил. И ненавидел. За то, что она жила, а Светлана – нет. За то, что она была его кровью и его позором. Он хотел землю. Но больше… он хотел, чтобы Алиса исчезла. Чтобы боль исчезла. Он – псих. А я… – Он плюнул на пол. – Я просто наемник. Хорошо оплачиваемый.

— Когда я пришла к Станиславу Борисову, он так страдал… – Мой голос прозвучал приглушенно, больше для себя, пока я мысленно возвращалась в ту гостиную с портретом Алисы. – Он говорил о ее смерти с такой болью… Неужели все это было ложью? Каждая слеза, каждое дрожащее слово – всего лишь спектакль?

Я смотрела на Головина, но словно не видела его, пытаясь разглядеть за маской убитого горем отца образ настоящего Борисова – того, кто мог с ледяным расчетом планировать смерть собственной дочери.

В голове у меня были мысли, тяжелые и беспокойные. Мы никогда не знаем, кто находится рядом с нами по-настоящему. Самый близкий человек, тот, чью боль мы считаем искренней, чьи слезы заставляют сжиматься сердце, может оказаться монстром в изящно сшитом человеческом обличье. Мы доверяем глазам, голосу, мимике – но все это может быть всего лишь декорацией, за которой скрывается бездна. И как жить с этим знанием? Как доверять кому-либо после этого?