Книга Большая махинация, страница 56 – Балдуин Гроллер

С доктором Вайнлихом я обошелся весьма холодно и заметил, что ему ничего не остается, как продолжить поиски беглеца и приложить все усилия, чтобы его поймать. Я пожелал ему, чтобы полиция оказалась в силах задействовать для этого максимальные ресурсы. Для себя же я решил, что необходимо немедленно возобновить самостоятельные поиски. В своем плане я не сомневался ни на минуту. Каждое мое утро отныне принадлежало госпоже Бургхольцер (сама она, правда, об этом не догадывалась), а все послеполуденные часы я посвящал слежке за ее супругом. Это было тяжелое, изнурительное занятие, и я не хотел бы пережить эти выматывающие и, к сожалению, бесплодные вылазки снова. Но в конце концов мое упорство было вознаграждено, если, конечно, это можно назвать наградой. Однажды в сумерках я, наконец, снова увидел Максла. Он шел с Бургхольцером через пойму к берегу Дуная. Они шли под руку, и казалось, будто спутник Бургхольцера поддерживает его. И, похоже, не зря, так как шаги его были слишком уж неуверенными.

Мы с Флорой осторожно подкрались поближе, но в сгущавшихся сумерках я почти ничего не мог разглядеть. Вдруг у меня буквально замерло сердце: я услышал громкий всплеск и увидел, как волна взметнулась вверх белой пеной… На фоне неба четко вырисовывалась чья-то фигура. Лишь одна. Я бросился вперед что было сил. Максл обернулся.

«Стой! Сдавайся сейчас же или я стреляю!» – крикнул я ему…

Максл помедлил лишь одну секунду, а затем развернулся и прыгнул в воду.

Было ли это с его стороны попыткой самоубийства или все же бегства? В любом случае мне надо было догнать его. Я отвязал рыбацкую плоскодонку Бургхольцера и за три взмаха весла добрался до Максла. Наклонившись, чтобы его схватить, я заметил, как в темноте что-то блеснуло, и почувствовал сильный удар в грудь. Негодяй ударил меня ножом. Я выхватил револьвер из кармана. Последнее, что я увидел перед собой: его бледный лоб и темные глаза. Я спустил курок, а затем наступила тьма.

— Ради всего святого, Дагоберт, как можно ввязываться в такие опасные дела!

— Когда я очнулся, вокруг стояла кромешная тьма, а я лежал на дне лодки, плывущей по широкому Дунаю. Голова моя находилась ниже ног, что было крайне неприятно и болезненно. Я попытался подняться и тут же снова лишился чувств. Это повторялось несколько раз за ночь, так что в итоге я отказался от попыток изменить позу – лишь бы оставаться в сознании. У меня оказалось достаточно времени, чтобы как следует изучить природу обмороков. Переход от сознания к беспамятству был мгновенен, как удар молнии. А вот возвращение – процесс постепенный. Это удивительное чувство. Сначала вас окружает легкий, неясный сумрак, затем начинается бешеное кружение образов и мыслей. Кажется, что в голове с безумной скоростью кто-то крутит калейдоскоп. Когда окончательно приходишь в себя, то не ощущаешь никакого интереса к своему сиюминутному положению, а лишь пытаешься вспомнить, о чем же думал в этом вращающемся вихре. Если бы это было возможно! Кстати, если обморок – подобие смерти, я бы, пожалуй, согласился на такую.

— Боже, Дагоберт, вы опять философствуете, а я тут как на иголках сижу!

— Итак, глубокая ночь; я плыву по Дунаю в полностью неуправляемой лодке, раненый и неспособный пошевелиться. Чем это может кончиться? Из уроков географии я помнил, что Дунай впадает в Черное море. Но в мои планы не входило заплывать так далеко. К тому же живым я бы туда все равно не добрался. Думать надо было о другом. В кромешной тьме мою лодку мог протаранить буксир, или ее могло выбросить на пустынный берег. Я видел только звезды над головой и слышал шелест волн, играющих моей лодкой. На рассвете я время от времени принимался кричать, чтобы привлечь внимание к своей скромной персоне. С большим для себя неудовольствием я заметил, насколько же слабым и тихим стал мой голос. Однако мои усилия оказались не напрасны, и через некоторое время меня все же услышали. Над бортом склонились две головы. Это были рыбак с женой, заинтересовавшиеся таинственной лодкой. Женщина вскрикнула от ужаса, увидев меня. Я и не подозревал, что лежу в огромной луже крови. Они перебрались ко мне, чтобы оказать помощь. К счастью, эти люди понимали по-немецки. Я попросил пока не трогать меня и оставить как есть. Новый обморок был бы сейчас очень некстати. Сначала требовалось сориентироваться и отдать нужные распоряжения. Я спросил, где мы, и обрадовался, узнав, что совсем рядом с Прессбургом. Я хорошо знал этот город по своим многочисленным поездкам, а в отеле «Палугай» не раз весело проводил время, наслаждаясь его прекрасными винами и изысканной кухней. Я попросил отвести мою лодку к берегу у памятника Марии Терезии – весьма, кстати, эффектной работе венгерского скульптора Фадрусса^[39]. Оттуда уже было рукой подать до отеля «Палугай». Именно туда я и попросил себя доставить со всеми предосторожностями. Так и было сделано. Едва ли нужно говорить, что, когда меня вынимали из лодки, я снова впал в беспамятство самым позорным образом. Только когда я оказался в постели и увидел перед собой врача, я, наконец, получил разъяснения по поводу своего здоровья. Нож Максла вошел мне в грудь чуть ниже левой ключицы, а затем лезвие попросту сломалось и осталось внутри. Да, вот так вот! Теперь я понял, откуда взялись мои достойные всякого сожаления приступы слабости. В столь плачевном состоянии любая попытка пошевелиться неизбежно заканчивалась обмороком. Извлечь лезвие не составило большого труда. Кстати, я добавил его в свою коллекцию оружия. Поскольку вся история с моим появлением имела явно криминальный характер, врач был обязан сообщить о ней властям. Вмешалась полиция, а значит, мне предстояло выдержать длительные допросы. Однако я значительно сократил эту процедуру, вызвав телеграммой доктора Вайнлиха, которому дал все необходимые разъяснения, а он уж уладил все формальности.