Книга Янтч, страница 109 – Майлз Нортон

— Где я? – его собственный голос показался Джону чужим, словно эхо из разбитого зеркала.

Стейси усмехнулась, и в уголках ее губ заплясали тени.

— Недалеко от места взрыва, точнее от его описания.

Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Воздух здесь был густым, липким, словно наполненным невидимыми нитями.

— Но как я выжил?

Она медленно покачала головой, и в ее глазах вспыхнуло что-то, напоминающее жалость.

— Ты не живой.

Тишина.

Стейси прикоснулась к лицу Джона.

Где-то вдали, за пределами этого места, что-то щелкнуло – будто перевернули последнюю страницу.

Джон почувствовал в руке тяжесть. Он посмотрел вниз – в пальцах сжимал перо, которого там не было. Чернила капали на пол, оставляя пятна, которые тут же складывались в знакомые слова…

Зеркало напротив криво усмехнулось. Отражение было не его. Не Джона. Оно моргнуло не в такт. Из-за его плеча в стекле показалась чья-то худая рука с длинными желтыми ногтями.

Страницы зашевелились сами по себе, шурша, как сухие крылья мертвых бабочек. На полях проступали чужие пометки – кривые, дрожащие, будто писал кто-то с перерезанными запястьями.

Воздух перед Джоном заколебался, и в нем проступили строки – неровные, дрожащие, будто кто-то только что их вывел невидимыми чернилами:

«Голос Карла теряет игривость, становится стальным: “Сентиментальность – роскошь для тех, кто может себе ее позволить. Мы – не можем”. Его лицо оживляется, он наклоняется к свету: “Но знаешь, что мы МОЖЕМ позволить?” Со звяканьем он бросает на стол тяжелые ключи с биркой в форме якоря. “Полный ангар «игрушек» в Дубае. Новейшие модели. Ждут тебя”».

Джон резким движением бросает на ключи еще одну фотографию – испуганное детское лицо: «Я вне игры, Карл. Окончательно».

Перо выскользнуло из пальцев, упав с мягким хлюпающим звуком. В чернильнице что-то булькнуло.

Стены комнаты задышали. Обои с цветочным узором начали медленно отслаиваться, обнажая влажную плоть под ними.

На потолке проступило темное пятно. Оно пульсировало, растягиваясь в ухмылку. Капли падали на бумагу, растворяя слова в красноватой жиже.

Из щели между страницами выполз длинный черный палец с обломанным ногтем. Потом второй. Они цепко впились в бумагу, пытаясь раздвинуть ее.

Тень за спиной Джона стала гуще. Холодные пальцы медленно обхватили его горло. В ушах зазвучал шепот – сотни голосов, повторяющих одно и то же: «Сдайся. Сдайся. Сдайся».

Он готов сдаться.

Перо лежало в луже чернил, которые уже не выглядели чернилами. Страницы книги шептали, переворачиваясь сами. Последняя чистая страница медленно пропитывалась красным.

Это надо исправить.

Джон сжал кулаки. Его ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал. Только липкий ужас, медленно заползающий в каждую пору.

И тогда…

Он потянулся к перу.

Книга взвыла.

Джон схватился за голову. Мысли текли слишком быстро, как вода сквозь пальцы.

— Этот мир живет, пока он пишет.

Голос Стейси прозвучал как скрип пергамента, разрываемого в темноте.

— Пока фантазирует. Пока убегает.

Она сделала шаг вперед, и пол под ее ботинками прогнулся, словно страница под слишком тяжелой буквой. Ее дыхание пахло пылью гниющих книг и озоном – как будто сквозь нее просачивалось само ничто, холодное и ненасытное.

— Но сейчас… он хочет бросить перо.