Книга Вор, страница 201 – Владимир Росс

Медведь усмирил грозу во взоре и миролюбиво попросил:

— Хоть покажи, не юродствуй. Мельком взгляну и уйду. Знаешь ведь, что болею железяками стоящими.

Виктор безучастно складывал посуду в раковину. Потеряв терпение, подполковник дал отбой и, громко хлопнув дверью, ни с чем покинул заколдованные пределы.

С того дня минуло семнадцать лет, а память воспроизводила эпизод с четкостью экрана биотелевизора. Будто прошлое записано в цифровом варианте с помощью новейших технологий памяти.

Разлив поровну остатки вина, дед предложил выпить за их молодость — такую разную, но одинаково невозвратимую.

— Почему-то мы так и не поздоровались, Витек, — ставя пустой бокал, грустно заметил генерал, и не удержался: — Что, я действительно очень постарел?

— Н-н… нет, — соврал Виктор. — Меня что ли не знаешь, колючего? А приветствие мое ты уже выпил. Чего ты запаренный такой, что лошадь беговая?

Медведь погрозил деду пальцем.

— Врешь ведь? Хоть раз признайся.

— Вру, косолапый, — дед развел руками, — прости. Подряхлел ты.

— Подряхлел… — со вздохом вторил генерал. — Только кроме меня и тебя этого никто не понимает. С утра как навалят дерьма. То одно, то другое, то третье — покоя совсем нет.

— Загонишь себя. На твоем месте я бы уже отдыхал. Поди лета-то пенсионные.

— Мундир генеральский год как надел, дай хоть мечтой упиться. Сам-то, небось, ремесло свое не забросил? Подворовываешь?

Виктор вздрогнул, ибо не того коснулась вольность медвежья, что шутки принимает.

— Сергей Михайлович, попрошу впредь не затрагивать имя в ироничном подтексте.

— О! — ни на йоту не удивился Медведь. — Горбатого могила исправит. Не надоело еще? Я ж не тебя, идею твою беззаконную цепляю.

— Идею? Идея — это то, что опережает, она быстрее мысли. Как же ты, маразматик старый, цеплять ее можешь, если она неуловима? Отдыхай, говорю, красиво. Свою сначала поймай, затем уже мою пробуй, покруче которая.

— Что? — у генерала от обиды затряслась нижняя губа. — Покруче? А ну, доведи!

— И доводить нечего. Ты же сам и подтвердил.

— Как? — ошалел Медведь.

— Кем ты был до перестройки, помнишь?

— Инспектором… оперуполномоченный Медведь…

— Вяжи мочить! — возмущенно воскликнул Виктор. — это по ксиве ты опером числился, а по жизни — красным был до мозга костей, аж бурым. А я — Во'ром, и пусть не в полноте сейчас, но им и остался. Убеждения свои ни за какие коврижки не менял и до могилы верен им останусь. Ты вон три четверти жизни Бога отвергал, других попрекал в вере, а демократия наступила — уверовал. Искренне ли? Моя вера нитью все годы связывает. От Колымы до Карпат протопал, а с Богом не расставался. Ни фашисты его не отшибли, ни коммунисты твои с барабанами, ни демократы со своими модами петушиными. Мне на политику западло вестись, она дама капризная и надменная, ей до простых смертных дела нет. Мы же — Воры — на том и стоим, что с людьми всегда и по-людски. А оговорить любого можно. Чем больше нашего брата боятся, тем грязнее воду льют. Старая песня.

— Преступники они — братья твои…

— Святоша выискался, — нетерпеливо оборвал дед. — Преступниками становятся, когда порог тюремный переступают, а посадить любого можно, было бы желание и власть. Само понятие преступления субъективно. Человек не может грешить, судьба его такая, проклятие. Грех он и есть грех, тискаешь ли ты жену соседа или у того же соседа машину угоняешь. И не вашими руками судить. Посмотри на свои. Они же отродясь ничего кроме члена, пистолета и горлянки не держали.