Книга Когда молчат гетеры, страница 125 – Алексей Небоходов

— Несчастный случай. Автомобильная авария на скользкой дороге или что-то в этом роде. Никаких следов, никаких зацепок. После него — остальные участники.

— Все? — уточнил Белов.

— Всех, — кивнул Маленков, затем поднял глаза от схемы. — Но Литарину не сразу. Пусть думает, что в безопасности. Месяц, может два. Когда шум уляжется.

Белов кивнул. Его не интересовало, почему эта женщина получила особый статус. В системе, частью которой он являлся, такие решения принимались наверху и не обсуждались.

— Когда начать?

— Немедленно, — отрезал Маленков. — У нас мало времени. Хрущёв активизировался, его люди собирают материалы. Если они доберутся до Кривошеина раньше нас…

Белов поднялся:

— Будет сделано. Займусь лично.

Маленков кивнул — скупо, без лишних слов. Всё было сказано. Машина пришла в движение.

Белов вышел так же бесшумно, как и вошёл. Маленков остался наедине со схемами и приборами. Руки двигались увереннее, быстрее — словно отдав приказ, он освободился от груза, мешавшего сосредоточиться.

Включил газоразрядную установку. Голубые разряды заплясали между электродами. Лицо Маленкова в этом призрачном свете казалось отлитым из металла — твёрдое, холодное, неподвижное.

Он снова склонился над схемой, выводя формулы на полях. Рука двигалась с той же методичной точностью, с какой несколькими минутами раньше он отдал приказ об убийстве. Для него не существовало противоречия — и то, и другое было частью одной системы, одной науки управления, где главное — точный расчёт и отсутствие эмоций.

За окном падал снег, засыпая следы на дорожках. Всё лишнее, всё опасное, все свидетели должны исчезнуть без следа, оставив чистый белый лист.

Снег за окном падал безучастно и равномерно. Клавдия Антоновна Литарина двигалась по комнате с той особой размеренностью, которая бывает только у людей, каждым жестом отмеряющих ритуал. Семь стульев — не больше и не меньше — она расставляла по кругу, проверяя расстояние между ними кончиками пальцев, будто настраивая невидимый инструмент. В центре возник низкий столик, который она накрыла чёрной скатертью с едва различимым узором по краям.

Свечи из пчелиного воска Клавдия расставила по особому порядку: три с северной стороны, три с южной, одна — толще других — в центре, с вплетёнными травами, собранными в полнолуние. Фитили, скрученные её же пальцами, ещё хранили тепло рук. Она зажгла их одну за другой, начиная с центральной, и огоньки затрепетали, отбрасывая длинные тени на выцветшие обои и потёртый деревянный пол. В этом свете комната преображалась: обычный деревенский дом становился пространством вне времени.

Из старого комода в углу она достала небольшую чашу из тёмного дерева и поставила рядом с центральной свечой. Затем извлекла мешочек с сухими травами, высыпала часть содержимого в чашу и подожгла. Травы тлели медленно, наполняя комнату горьковатым, терпким ароматом полыни, зверобоя и чего-то ещё, чему не было названия в современных травниках.

Клавдия Антоновна опустилась на один из стульев — тот, что стоял с восточной стороны круга, — и сложила руки на коленях. В её позе не было ни напряжения, ни нетерпения — только спокойная уверенность человека, знающего, что всё идёт своим чередом. Семнадцать лет они собирались так, в первую пятницу каждого месяца, не пропустив ни одной встречи. Даже в годы войны находили способ собраться — если не здесь, то в других местах, таких же неприметных, как этот дом в Мамонтовке.