Книга Удивительные истории о любви, страница 65 – Наринэ Абгарян, Дмитрий Карманов, Александра Авророва, и др.

— Какой сейчас год? – спросил я.

— 2132-й, – ответила она.

— А моя жена? Мы были вместе в машине.

Врач покачала головой:

— Этим занимаются другие службы. Выясните позже.

— В каком я городе?

Но она уже перешла к другому пациенту.

Я провел в больнице «восстановительный период», три дня. Огромный зал, разделенный только занавесками. Сотни оживленных пациентов. Несколько общих туалетов, столовая в том же зале – ряды столов. Пресную еду, какая бывает в больницах, подавали неуклюжие роботы. Кто- то радовался, кто-то плакал. О женах и родственниках нам ничего не сказали, информация была только в картотеках снаружи.

Это была Москва. CryoRussia разорилась пятьдесят лет назад, ее консервы (так сейчас говорили) перекупила большая московская компания. Мы собирались у телевизора. Показывали протесты. По всему миру, на всех языках. «Сократите количество консервов». «Кто будет работать, если все спят?» «Введем квоты на заморозку». «Скинем консервы с шеи!» «Долой мнимое бессмертие!» Треть мира спала в своих металлических гробах после того, как криоконсервацию узаконили для живых. Оставшиеся протестовали, не желая платить налогов на их содержание. Похоже, крионикой чересчур увлеклись.

Компаний по заморозке развелось тысячи. Замораживали всех подряд: умерших от старости, от рака и от сердечных приступов, погибших от новых эпидемий. Даже в редчайших авиакатастрофах замораживали все останки подряд, в надежде, что в будущем воссоздать человека можно будет по любой части тела. Улицы были увешаны рекламными плакатами: «Путешествуй во времени вместе с крионикой», «Оставайся в том времени, которое придется тебе по душе».

В некоторых странах пошли навстречу протестующим и размораживали цельнотельных пациентов, чтобы они отрабатывали свое содержание. Потом, через пять лет, пациента могли заморозить снова, по его желанию. Правда, среди пациентов был такой уровень самоубийств и алкоголизма, что митингующие могли не беспокоиться – содержать становилось почти некого.

В больнице рассказывали о женах, мужьях, детях. Рыдали, вскрикивали по ночам. Три дня спустя нас отвезли в общежитие – беленькие каморки с мебелью, ванная в каждой комнате. В моей была розовая занавеска. Окно выходило в парк, там на детской площадке, с виду футуристической, а на деле – самой обычной, резвились дети.

— Заработаете денег – съедете, – сказал нам комендант на общей встрече. – Завтра в девять – явиться к начальнику картотеки. Оттуда распределят на работу.

На следующий день я явился в низенькое серое здание картотеки на улице Баженова. Начальник картотеки, похожий на тестя, только с усами, задавал вопросы. Имя, дата рождения, дата первой смерти, образование, род занятий при первой жизни. Род занятий при первой жизни, маркетолог, его не заинтересовал. Зато хобби пришлось по душе.

— О, автомеханики нам нужны!

— Вы до сих пор ездите на машинах?

— Не совсем, но принцип тот же.

Он отправил меня на станцию технического обслуживания. Недалеко от общаги, четыре человека и один молчаливый робот. Второй автомеханик рассказывал за обедом пошлые анекдоты. Начальник был бывшим криопациентом. Он второй год дожидался разморозки сына и не мог говорить ни о чем другом. Он верил в одну из идей, которую высказывал один из миллионов проповедников крионики.