Книга Вечеринка с карликами. И другие рассказы, страница 37 – Анна Златковская, Ольга Аникина, Евгения Овчинникова, и др.

К лесному ручью дорога недолгая, бесполезная: ни грибов, ни ягод нет. Да и сам ручей – ледяная змейка, пить можно, а воды не набрать в канистру, слишком мелко. Только камни разноцветные на дне, а вытащишь – обычный, серый.

— Больно было?

— Не очень.

— Вы теперь что? Поженитесь?

— Не знаю, ему же в армию скоро, а мне что, сидеть ждать?

— Но…

— И вообще, он слюнявый такой, язык как каша.

— Буэ…

— Ты видела, к Машке брат старший приехал. Костер вечером будет.

— Меня бабушка надолго не отпустит.

— Я скажу, что мы тебя обратно проводим.

Костер трещит на притоптанном пятаке между скатом к пруду и началом старого кладбища. Там давно не хоронят, часть могил заросла горькой травой, часть еще держится. Приходят из соседнего села старушки, кряхтят, расчищают могилки. Дедки красят заборчики вонючей краской, прибивают новые доски на трухлявые столбики скамеек.

На этом кладбище даже ночью не страшно, хоть тысячу историй про мертвяков расскажи. Страшнее смотреть сквозь дым костра на Машкиного брата: большие кисти, острый подбородок, глаза горючие, быстрые – а ну как в ответ глянет.

На костре на палочках обугливается шкурка безвкусных сосисок из привокзального магазина, хлеб да соль на газете да бутылка дешевого кетчупа, а в кустах бутылка водки – уже пустая. Вторая как раз по кружкам алюминиевым разливается.

— Давай твою.

— Не, я не буду.

— Хорош кампанию обламывать.

— Не хочу.

— Отстань ты, она маленькая еще, за ней бабушка придет.

— Так мы и бабушке нальем!

— Не надо!

— Да шучу я! Садись, не дергайся, опрокинешь.

Трясущимися руками чаю налить. Зубы о бортик кружки – стук. Даром что чай любимый, дымный, со смородиновым листом, кусочком сахара и к нему печенье «Овсяное», крошащееся.

Санька вдруг как вскочит и прямо к кладбищу кинулась. Слышно, как там ее выворачивает.

— Чего это она? Может, сосиски?

— Не, я уже четыре съел, нормальные.

— Она ж не пила почти… Эй! Ты там как?

— Хреново что-то, пойду пройдусь, мелкую провожу.

Луна молодая, а лето уже состарилось. Пахнет дальним костром, пахнет мелкими подорожными цветами. Санька на минуту берет меня за руку. Ладонь влажная, дрожит.

Конец августа. Деревня пустая, все разъехались, книжки прочитаны-перечитаны. Осталось только варенье варить. Бабушка погнала в дальний угол сада, там самый большой куст крыжовника. Собираю, ос отгоняю. Санька раньше времени уехала, обещала же до сентября быть. Собираю, кусаю кислые ягоды. Машкин брат от военкомата бегает, никто не знает, где он. Собираю, ладони царапаю. На чердак тошно лезть, там до сих пор Санькина заколка валяется.

Не отпускает меня крыжовник – лета глаза прозрачные.

Люди постарше врали Валере чуть ли не с рождения. Сначала солнышко у них каждый вечер ложилось баиньки, а непослушных детей отдавали бабайке, затем бабушка внезапно улетела на другую планету – и не просто улетела, а прихватила по ошибке дедушкины запасы суперсилы. Дедушка загрустил, пропадал с мужиками в гараже, приходил уставший, шатался и не мог говорить. Родители укладывали его в комнату отдыхать.

Валера рос и умнел, ложь окружающих мельчала, но оставалась низменной. Рыжий хулиган Санек отбирал велосипед «на пару кружочков», авторитет Сыня с корешами посылали Валеру в магазин («подкинь свояка, по-братски»), а затем прогоняли и обзывали шнырем. В 2001 году старшая сестра ударилась лицом о дверцу шкафа, потянувшись за мукой, после чего пришла к родителям, держа за руки двух детей, и они целый месяц жили в Валериной спальне.