Книга Вечеринка с карликами. И другие рассказы, страница 36 – Анна Златковская, Ольга Аникина, Евгения Овчинникова, и др.

Он приходил раз в две недели, в черном парадном костюме, словно с похорон или свадьбы. Приносил еду и напитки обычных людей: шоколад, апельсины, сыр, вино. Мальчики и девочки набор этот слегка презирали, но молча ели и пили.

Он садился к столу, спиной к распахнутой в любую погоду форточке, и начинал говорить. Руками помогал рождению мыслей, которые были похожи на птиц: не уследишь – не поймаешь. Глазами искал восхищенного зрителя – и всегда получал желаемое.

Мое внимание было ему отдано сразу. Смотрела сначала с любопытством, потом с пониманием. Через полгода ночей под форточкой испытала прилив нежности, граничащий с немотой. Говорить не могла. Говорить с ним или, не дай бог, одновременно – значило произвести на свет чушь, прервать полет.

Простая смертная не имела права говорить с королем. Он заговорил с ней сам.

Это случилось зимней ночью – под форточкой остались только мы вдвоем. Он много выпил, выглядел, как настоящий философ, – сосредоточенным. И вдруг спросил:

— Почему ты все время молчишь?

Я не ответила – задохнулась от испуга. Он подождал, не дождался ни слова и снова спросил:

— Ты уедешь со мной?

Я кивнула. Да. Куда захочешь.

Ночной город был похож на детскую карусель – такси, круговерть огней, жар темноты. Он успевал целовать меня и диктовать водителю: налево, направо, прямо, стой, спасибо, сдачи не надо, идем. Не сразу поняла, что «идем» было сказано мне – когда летишь, не надо ходить.

Он привел меня в темную квартиру, где меня встретили тысячи книг, – пестрыми клиньями они уходили куда-то вверх и вдаль. Только короли столько читают – вот он, королевский дворец. И вот он – король, ходит по ковру, задергивает шторы, расстилает постель, напевает себе что-то под нос, трет щеки.

Я видела, как он устал, сбрасывая ненужный черный костюм. Мне хотелось рассказать, как я благодарна ему за доверие, за простоту, за свои чувства – рассказать словами, настоящими словами!

Протяни руку, скажи хоть слово. Об этом я мечтала – сказать ему слово о себе и о нем.

Когда я открыла рот, чтобы начать песню, достойную короля, он бросил:

— Раздевайся.

Слова отяжелели. Застряли в горле, острым камнем протиснулось только:

— Зачем?

— Чтобы спать, – ответил король.

В ту ночь он вбивал окаменевшие слова в меня так старательно, что они превратились в пыль. Утром опять рассказывал что-то, отправлял птиц в полет. Но я больше не слышала. Оглохла.

С тех пор пыль поднимается в моей голове каждый раз, когда я вижу особ королевской крови под любой открытой форточкой.

Не отпускает меня крыжовник. Пальцы – ай! – в невидимых колючках. На запястьях царапины покрупнее, от шипов. Собирай-собирай, урожай кислый, холодного лета.

Если дождь в понедельник пошел, то, считай, до четверга, не меньше. Трава в холодных каплях, сапоги резиновые, дорогу разнесло, велик скучает, руки зябнут. Пусто под березой возле пруда. Пусто на тарзанке. Мостки скользкие покосились. Время ходить по домам, на чердаке сидеть, время секретов.

— Он хочет, ну это…

— Ты что, не надо!

— А Машка давно уже!

— Маша на два года же старше, а тебе, как Джульетте…

— Кому?

— Не важно, не надо, это вредно, когда рано.

— С чего ты взяла?

— Ну-у…

— Не нуди, я не решила еще.

Пыль от сена лезет в нос, дождь барабанит по рубероиду. Спи, спи. Вечером над лесом рыжая полоса в тонких обрывках отстающих облаков. Значит, завтра хорошая погода.