Книга 280+1. Из клетки на свободу, страница 18 – Аня Свободная

Были дни, когда он заставлял делать это по несколько раз. Были дни, когда просто смотрел, как я сама подползаю и беру в рот, потому что знала: иначе будет хуже.

Я научилась не чувствовать вкус. Не чувствовать запах. Не чувствовать ничего. Просто тело выполняло команду, а я была где-то далеко.

Когда я ушла, я три месяца не могла чистить зубы нормально — сразу рвота. Долго после этого если чувствовала вкус спермы, даже в мыслях, меня выворачивало.

Он не ограничивался только изнасилованиями. Он заставлял при нем мастурбировать. Говорил: «Сделай сама. Покажи, что хочешь меня». Я отказывалась. Он наказывал — опять же использовал ток. Потом заставлял силой — держал руки. Или угрозами.

Я отключалась. Делала механически. Ненавидела себя. Его. Всё.

Туалетом в подвале было пластиковое ведро в углу клетки. Он менял его раз в сутки, утром. Но часто приходил «проверить» или просто посидеть — и тогда заставлял ходить при нём. Если я отказывалась или прикрывалась — включал свет, садился на стул и ждал. Пока я не сдамся. Он говорил: «Ты должна привыкнуть, что у тебя нет ничего своего. Даже этого».

Я научилась ходить только когда он отсутствовал. Или когда отключалась полностью — тело делало, а я «уходила» в голову.

Душ был одним из самых контролируемых и унизительных ритуалов. Он случался раз в 4–5 дней (иногда реже — если он был «недоволен»). Он пристёгивал трос к ошейнику (короткий, 2 м). Вёл наверх в ванную, с завязанными глазами. Говорил: «Прогуляйся заодно, чтобы не зачахла». Босиком по холодному полу. Голую. На поводке — как собаку.

Пока я мылась, он стоял в дверях или сидел на стуле и смотрел. Вода — только тёплая (он регулировал). Мыло и шампунь — минимально, по 30 секунд на всё. Время — строго 5–7 минут. Если я медлила — выключал воду и выводил мокрой обратно в подвал. После вытирал меня сам — медленно, как будто это был осмотр. Оставлял голой. Иногда секс сразу в ванной — на полу или в ванне.

Это был единственный момент тепла за неделю. Я ждала душа как спасения. И ненавидела — потому что он смотрел. Потому что даже вода была не моей.

Цепь... зачем она была в клетке? Как будто клетки самой по себе было мало. Я помню её до сих пор — холод металла на шее, тяжесть звеньев, как они впивались в кожу, когда я пыталась повернуться. Про цепь я сама стараюсь не вспоминать. Она была частью ада, который он построил. Не просто клетка, а клетка с цепью. Чтобы контроль был полным. Абсолютным. Чтобы я не могла даже подумать о свободе.

Цепь была короткой — метр или немного больше. Замок на двери — снаружи, но он параноидально боялся, что я как-то сорву его, или протяну руку через прутья, или... не знаю, что было в его больной голове. Цепь крепилась к кольцу в полу клетки — холодному, ржавому. Я могла сесть, лечь, встать на колени, но не в полный рост. Не сбежать. Не навредить себе — или ему, если бы он вошёл. Это была его «защита». От меня. От моего сопротивления. От мира.

В клетке я была голая, без ничего. Только матрас, иногда — одеяло. Цепь — как ошейник. Унижение. Напоминание: «Ты моя. Животное. В клетке». Он спускался, открывал дверь, но цепь не снимал сразу. Кормил с руки. Целовал через прутья. А цепь — звенела. Каждый раз, когда я шевелилась.