Книга 280+1. Из клетки на свободу, страница 21 – Аня Свободная

Он спрашивал: «Как назовём?» Я молчала. Он звал его просто Кот. Но я называла его Пирамидон. Внутри. Для себя.

Для котёнка он давал миску с кормом и воду. Но я видела, что котёнок голодный, слабый. Я кормила тайком крошками от своей еды (кусочки мяса, которые он давал мне), каплями воды из бутылок — чтобы не просить лишний раз, не унижаться, не показывать слабость. Это был мой маленький акт сопротивления: заботиться о ком-то, когда сама в клетке. Он знал, но не мешал: это вписывалось в его фантазию «нормальности». Но кормление тайком — это была моя свобода в его мире.

— Через неделю заберу — говорил он — Если будешь хорошей — оставлю. Это был его способ манипуляции.

12 апреля — на 137 день плена у меня был день рождения — 22 года. Он принёс торт «Прага» из города. Поставил одну свечку. Я спросила:

— Почему одна?

— Одна свеча — потому что ты одна. Моя, eдинственная. Навсегда. Не нужно много. Однoй — достаточно. За нас, за нашу любовь.

Это было тонкое унижение. Он знал — в нормальных семьях свечи по числу лет. Дети дуют. Радость, смех. А у меня — одна. Как признание, что лет нет, времени нет, жизни нормальной — нет. Только он. И я. Его.

Он заставил задуть и загадать желание. Я загадала. Он спросил: «Что пожелала?» Я ответила: «Чтобы ты сдох». Он засмеялся, поцеловал в лоб и сказал: «Сбудется. Только не скоро».

Это была последняя пытка. И самая тихая. Он вошёл в подвал в 22:00. Без инструментов. Только с бутылкой воды и куском хлеба. Поставил перед клеткой. Сел на стул. Сказал:

— Последний урок. Ты больше не будешь есть и пить, пока сама не попросишь. Громко: «Хозяин, дай мне воды».

И ушёл. Дверь закрыл. Свет выключил. Камера осталась гореть красной точкой. Бутылка стояла в 15 сантиметрах от прутьев. Я могла дотянуться. Но не дотянулась.

Я держалась 6 дней. На шестой начала терять сознание. На седьмой уже не могла встать.

Он приходил каждый день. Ставил новую бутылку и новый хлеб. И уходил. Не говорил ни слова.

На седьмой день я ползла к прутьям и шептала: «Хозяин… воды…»

Он вошёл. Сел. Дал мне бутылку в руки.

Я пила. Захлёбывалась. Плакала.

Он гладил меня по голове и говорил: «Хорошая девочка. Теперь ты знаешь, кто решает».

Это была последняя пытка в подвале. Он не трогал меня. Он просто дал мне самой себя сломать. И я сломалась.

Но именно после неё я начала думать о побеге по-настоящему. Потому что поняла: если я смогла сломаться, я смогу и собраться снова. Сильнее, чем была.

Всё началось с того, что я перестала есть вообще. Пять дней подряд я только пила воду и лежала лицом к стене. Он приносил еду — я не прикасалась. На шестой день я уже не могла встать.

Утром 30 апреля — на 155 день моего плена — он вошёл в подвал, посмотрел на меня, потом на нетронутую тарелку. Впервые за всё время в его голосе не было ни раздражения, ни удовольствия. Только усталость. Он присел рядом, взял меня за запястье — пульс был еле-еле.

Сказал тихо: «Ты умрёшь здесь через два-три дня. Я это вижу.»

Я не ответила. Сил не было даже на ненависть.

Он молчал ещё минуту. Потом встал, вышел и вернулся с одеялом, тёплым, мягким — тем самым, которое раньше забирал «за плохое поведение». Завернул меня, поднял на руки и вынес наверх. Сначала — в ванну. Посадил в тёплую воду, держал меня, пока я не перестала дрожать. Говорил что-то бессмысленное, почти ласковое.