Онлайн книга «Младший сын»
|
Змеиная нора винтовой лестницы в башню Дугласов вела туда, к окну Хепбернов, куда ни один из нас не поднимается до сих пор. Патрик вон застрял на полдороге, так же, как сейчас застрял меж землей и небом. Я подождал, покуда оттуда спустится Скорняк — мрачный, он отводил глаза. Стало быть, на все воля Божья? Патрик очевидно был плох — плох настолько, что велел звать меня сразу с дороги, как был, опасаясь не успеть. Мой нынешний старший братец наконец-то изрядно хлебнул страха, ранее ему несвойственного — страха растворения, небытия, стоящего у порога спальни, у полога постели. Одного отпевал, второго исповедую. И как бы вновь отпевать не пришлось. Сколь бы ни хотелось мне верить в то, что Патрик выкарабкается, по лицу его сейчас о том не скажешь. Я видал такие лица в лазарете монастыря — сухие, жаркие, с яркими ввалившимися глазами, с корками на запекшихся губах. Таких причащали обычно. Благодаря отцу Брайану, у меня было все необходимое. Об этом я думал, стоя уже в облачении, в сутане, возле полога постели, за которым сгорал мой брат — и все никак не собрался сгореть дотла. Что-то держало его среди живых. Безотчетно я протянул руку, как делал сотни раз в монастырском лазарете, коснуться лба больного — и тут же он открыл глаза, зыркнул на меня и озлился: — Убери свои сурочьи лапки, Джонни! Рано мне глаза закрывать! Ах, вот как! Смерть не переменит бешеного кобеля Патрика Хепберна. Но нутром я знал и другое — он боится, смертельно боится той, чей призрак увидал за моим плечом, сестры моей смерти. Он заворочался на постели в припадке лихорадочного беспокойства, обычно случающегося с отходящими, равняющего их на миг в оживлении с выздоравливающими. Но молчал, так и молчал — слова не шли. Он явно не знал, с чего начать. Не так давно ведь он исповедовался отцу Брайану, зачем же ему нужен я? Было что-то еще, что он не хотел тянуть за собой в чистилище? — Чего ты хочешь? Причастия? — Не знаю, — буркнул он. — Тебе видней, что я должен хотеть. Я-то первый раз помираю. Братская исповедь у Хепбернов — отдельный жанр. Но тогда нам пришлось изобретать его впервые. — Ты что-то хотел мне сказать? — Да… Нет! Не тебе, а… Вот же черт! — Превосходное начало исповеди, брат мой — поминать нечистого. — Да пошел ты!.. Как же его корежило, болезного, любо-дорого посмотреть. Но если не нажать, он тут будет до Пасхи шипеть и плеваться ядом, пока от него и не сдохнет — лишь бы не передать своей тайны в мои руки, мне, презираемому им за слабость, ничтожность. И я зевнул: — Патрик, говори дело. Мычание сие мне терпеть недосуг, я почти сутки не сходил с седла и ночь не спал. Ежели тебе нечего поверить Богу через меня, так я пойду прилягу. Помолчал, подышал, потом вдруг похлопал рукой по покрывалу постели, приглашая сесть. Понизил голос до сипа: — Я сделал кое-что, в чем раскаиваюсь… Только одно-единственное? Но, учитывая, что вроде как исповедовал братца, я сдержался. — Я хотел найти мальчишку… — Какого еще мальчишку? — Ну, нашего племянника, сына Адама. Он замолчал. Похоже, ему все же претило говорить это вслух, поэтому я спросил: — Зачем? — Ну… — Патрик никак не мог вытолкнуть из гортани ни слова, потом нашелся. — Присмотреть за ним, конечно же. Какое воспитание парень получит у церковников? |