Онлайн книга «Младший сын»
|
— Гилберт! Подошел: — Да, ваша милость. — Что за дела у тебя с людьми Скупца? Интересно, станет ли отрицать? Он минутку подумал, но очень спокойно, не как человек, намеревающийся скрыть: — Да коня я у Джонстонов торговал. Однако надули, суки. Больного продали. Вот этот рыжий и продал. Жаль, что вы его. Я б его сам хотел. — Как его звали? — Кто ж его знает. Джок, наверное. Кликали Кроликом. Рыжий с заячьей губой был убит, казалось бы, взятки гладки. Но оставался вопрос, что ныне делать с обнаруженным врагом, Джоном Джонстоном, лэрдом Лохвудом, по кличке Скупец. Оставалась недостача в кошеле с арендной платой — два раза по десять. Оставался вопрос, зачем убили казначея. И смерть Долгого Ниала была где-то из той же связки. Вечерело. Мы с Уиллом снова стояли у воды, Караульня маячила слева, молчаливая, настороженная. — Ну, — спросил Уилл, — разобрался? — Почти. — И что тебе дал Глендиннинг? — Уверенность, что искать надо среди своих. — Так это говорил и Уолтер. — Говорил он много что. А делать всё равно нам. — И что же ты будешь делать? Камень Долгого Ниала смотрел нам в спины с кладбища. О подонке не пожалею ни капли, но убийца его ходит где-то здесь, живехонький, безнаказанный. — Жить среди них. — Ну-ну… — и Уилл протяженно сплюнул, повернулся, пошел к замку. Обернулся и указал рукой на камень Ниала. — Этот вот тоже… жил. Удачи тебе, Джон. Одно тревожило меня все глубже, все неотступней, теперь, когда я уже не чувствовал себя неблагословенной рукой — следовало снять грех с души. Я не привык, что unblessed hand не ищут отпущения — и искал пока что хотя бы в себе самом. На той неделе съезжу в Джедбург, и аббатство проведаю со скрипторием, и потолкую с отцом Брайаном. Почему-то я был убежден, старику будет что сказать, он-то не первый год в Приграничье и повидал всякого. После разговора с Уиллом вошел в часовню — я испытывал к тем камням странную привязанностью, какую испытывает дух мятущийся к месту упокоения. То была обычная моя прогулка во все дни, что я провел в Хермитейдже — полмили по берегу реки на запад, мимо омута Килдера, мимо первоцветов, уже проглядывающих на буром речном берегу. Вода шумела желтая и живая, сумерки мягко прихватывали землю, пахло землей и влагой. Этой тропой я пройду и обратно, когда слова молитвы замрут во мне, даруя успокоение. Всякий, кто убивает, будет убит. Всякий, кто приказывает убить, будет убит по приказу. Нет, я не испытывал горечи, не испытывал и стыда за пролитую кровь, хотя лучше было мне удержаться. Но был устрашен открывшимся мне могуществом — и тем, как скоро и неотвратимо жажда убийства обрела надо мной власть. Был ли это я, Джон Хепберн? Была ли это моя некрещеная часть души, звериная суть? Как мне жить дальше, зная о себе эту тайну — что я способен потерять голову от крови? До сей-то поры я полагал, что испытал уже все соблазны взрослости и мужественности, ан нет. Невозможно стать мужчиной, не обуздав свою страсть, будь то желание женщины или желание смерти. Женщина и смерть — по сути оно и то же, в той и другой мы теряем себя, вот только из смерти не возращаются. Основным упреком мне от отца Джейми в «Светоче Лотиана» было: «Джон, ты не молишься, ты думаешь. Ты не способен сосредоточиться ни на чем, кроме себя, кроме своей боли. А что такое наша боль в сравнении со страданием Спасителя?» Было время, я мог устыдиться его упрека. Но, да, грешен, и ныне думаю только о себе. Каждый из нас думает только о себе, даже когда думает о других, ибо никто из нас не Христос… |