Книга Младший сын, страница 164 – Илона Якимова

Клетушка в самой глубине Тюремной башни, которую втайне я ожидал увидеть залитой кровью — что за дикая фантазия — оказалась скучной, прибранной, куда чище, чем некогда холл замка, увиденный мной впервые. Здесь было сыро и душно. Джок Кувалда, грузный квадратный человек, сидя у очага, мастерил что-то, время от времени веля своему подмастерью, Катберту, подать то стамеску, то долото. От древесных стружек, усеявших пол, мирно пахло столярничаньем. Когда ввалились мы, Кувалда поднялся, коротко поклонился лэрду, сгреб стружки с пола, бросил в очаг и лишь потом поглядел на пленника. Они обменялись взглядом в неверном, мятущемся свете жаровни, и тут я увидал, как бледность мгновением показалась в лице красавчика Гилберта. И только потом, когда все кончилось, узнал я, что Гилберт Симс, бывало, заходил к палачу развлечься. То есть, он хорошо понимал, что сейчас будет.

— Гилли, — сказал мастер Хейлс, — будь умницей, скажи сам, о чем я спрашивал, по-христиански. Не лежит у меня душа тебя на потроха разделывать. Обещаю: сознаешься — просто повешу.

Гилберт Литтл повернул к нему разбитое лицо:

— Тогда мне сознаваться — на кой? Ну, и вешай. Чего время тянуть-то разговорами?

— Быстрой смерти не хочешь, значит. Орел! Бери его, Кувалда.

Однако палач не двинулся с места и лишь опять долго посмотрел на Гилберта. Патрик положил руки на пояс, голову приопустил чуть вперед, взглянул исподлобья:

— В чем дело, Джок?

Большой, полуседой, мощный, лапищи — как две моих, палач стоял на месте, с воловьим упрямством глядя на моего брата, потом сказал — без бунта, без дерзости, очень спокойно и весомо:

— Я не стану. Он мне все равно что сын. На моих глазах вырос.

Вот это сопротивление толщи самое сложное, самое тяжелое. Это то, почему Патрик опасался ложно обвинить Симса. И это то, почему ему сейчас нужны доказательства против кастеляна. Можно увлечь молодую часть своры удачным рейдом, но завоевать признание и уважение старших куда сложней. Теперь же мы имеем открытое неподчинение там, где нужна полная покорность и желание рвать жилы по одному нашему слову, ан нет. Нам достался чувствительный палач!

— Зато я могу, ваши милости. Я умею! — с места подскочил худенький парнишка Катберт, помощник палача, вытянулся перед нами, аж трепещет, ноздри раздулись.

Я полагал, что первым пойдет теперь на дыбу сам Джок, но недооценил брата. Патрик посмотрел долго и тяжело на того и на другого, но вмешиваться не пришлось:

— Ты, Джок. Собирай барахлишко, вали отсюда, так и быть. Толковый палач найдет себе работу везде. Нужна будет рекомендация — спросишь, я за тобой неряшества не упомню, но после ослушания в Караульне держать не стану, не серчай. Ты, Берт. Принимай голубчика… не жалей!

И Катберт принял.

Диким взглядом проводил Гилберт широкую спину Джока, исчезающую за дверью.

Я, признаться, больше всего боялся опозориться вдругорядь. Казалось, в монастыре в лазарете навидался всякого, но там не пытали. Вот и правильно говорят: никогда не надо думать о том, чего больше всего боишься.

— С чего начать, мастер Хейлс? — вопросил услужливо Катберт, аккуратно избавив Гилберта от сорочки, оглядывая поле деятельности.

Тут я по глазам Патрика Хепберна, мастера Хейлса, вдруг понял, что братец не то, что не знает, что толком делать, но и ранее, в бытность при Крейгсе, в пыточную ни разу не заходил, Господь уберег. И ему куда проще убить в бою, в азарте, в ярости, пойдя на поводу у вскипевшей крови, но не вот так, собственной волей кроить из спины пленника кровавые ремни. Однако держался Патрик с апломбом, куда деваться. Мне бы такой апломб.