Книга Младший сын, страница 192 – Илона Якимова

Ах, он всё об этом! Наивный. Стоило ли заходить ко мне с братской любовью, с признанием? Нашел простака.

— Даже и не спрашивал. Тебе зачем? Все еще рвешься воспитать? Женись да и своих народи. Воспитывай.

— И что ты в него вцепился, он же наш только наполовину… если и на ту половину наш.

О, как. Этот слух надо бы пресечь в зародыше.

— Мне плевать, кто он наполовину. Для меня он настолько наш, как если бы Адам породил его самолично. Из бедра — как Зевс выронил Диониса.

— Как кто кого?

— Неважно. У тебя двадцать лет до его совершеннолетия. Двадцать лет, слышишь. Вообще не бери в голову, кто там есть какой племянник. За это время может вообще случиться что угодно. Война, чума, потница… любая весенняя лихорадка, в конце концов. Дети умирают часто, он должен очень хотеть жить, чтоб дотянуть до взрослости. И тогда — ты следующий… Босуэлл. Однако вынужден предупредить: если с ним случится то, что оставляет сомнения…

— Что?

— Я тебя убью.

— Ты же не узнаешь доподлинно, — сказал он, и по тому, как уверенно сказал, я понял, что мысль-то его посещала.

— Не узнаю. Но убью тебя все равно.

Патрик посмотрел на меня с уважением. Подобный язык как раз был понятен моему старшему брату.

— Чтоб такое говорить, надо иметь яйца. Неужели отрасли?

— А это уж не твой интерес, Патрик, разве что интерес моей женщины.

— Что, есть и такая?

Она была.

Было больно, нестерпимо больно. С неделю я был крайне зол — в первую очередь на себя, за то, что не мог избавиться от этого извращенного чувства, которое осуждал, которое делало меня слабым, но в котором находил порочную, неизъяснимую сладость. Я испытывал греховное упоение не только от любви, но и от того, что она обречена на неразделенность, безвестность, презрение и умирание. Чем менее можно было надеяться, тем чаще я ее вспоминал, тем больнее мне становилось — и боль не изгонялась ничем. Ни проповедью Франца, ни дорогами в холмах, проложенными под моросящим дождем, ни путами кровной вражды, ни каждодневной опасностью. Я был неодинок на этом пути. Христос ведь явился, обречен в своей любви к сынам человеческим, и знал это, я же был обречен в любви к женщине — и сосуд греха любил едва ли не больше самого греха. Я бесился дней десять, прежде чем понял, чего мне недоставало. Исповеди.

Душа имеет свойство переполняться, а, переполненная, загнивать. Последний раз я исповедовался Францу по обычаю, принятому среди францисканцев, когда те вне монастыря, но исповедоваться ему не было трудом души. Настоящая исповедь Францу осуществлялась с клинком в руке, но именно этого мне сейчас и не хотелось. Я нес на себе грех двойного убийства от самой Пасхи, не имея возможности облегчить ношу. Незаключенный на Девяти камнях, но сбывшийся договор бурлил внутри меня гнилой кровью. И я отправился в Джедбург.

Шотландия, Средняя марка, Джедбург, май 1514

Церковь Девы Марии Джедбургского аббатства августинцев плыла над городком на гребне холма, словно корабль, рвущийся вперед на волне, возносящийся в небеса. Так казалось мне, видевшему корабли только на миниатюрах и маргиналиях. У кормчего обители, аббата Джона Линна, были руки мастерового.

— Добро, милорд, что на сей раз явились вы без штандартов, — первыми же словами сказал он мне. — Скромность — оно более пристало сынам Божьим пред лицем Его.