Книга Младший сын, страница 195 – Илона Якимова

Я знал наставления святого Франциска наизусть. Будем все остерегаться весьма и все члены наши да сохраним в чистоте, ибо говорит Господь: «Кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем»; и апостол: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа?» Итак, кто разорит храм Божий, того покарает Бог. Я бежал именно от того, чтоб не прелюбодействовать с ней в сердце своем, ибо именно этим был грешен не первый год. Не мог не смотреть на нее с вожделением. Почему же я уповал, что Господь пощадит разоренный храм моего духа?

Поглядите, слепцы, вы обмануты врагами вашими — плотью, миром и диаволом, — ибо телу сладко совершать грех и горько служить Богу, ибо, по слову Господа из Евангелия, все пороки и грехи из сердца человеческого рождаются и исходят. И ничего из того, чем обладаете в этом мире, не будет в будущем. Не будет, я знал это, но тем не менее люто желал обладать. Но я еще выиграю эту битву с самим собой.

Целомудрие возвышает душу, делает человека человеком. Вообще любое воздержание — от сна, от пищи — прибавляет духовной силы, что уж тут говорить о воздержании телесном. Отринув мирское, просветляешься. Отринув телесное — возносишься при жизни. Я научился ценить наслаждение, открытое избранным — ограничивать себя, ибо на ограничение собственной натуры способны лишь сильные люди. Ограничение сна в дни пребывания в обители давало мне видения, сравнимые с мистическим откровением первых святых. Ограничение пищи я вообще не замечал — пост был для меня легок всегда, даже и в юности. Рассеянно озирая окрестности пути, покачиваясь в седле, я думал о том, что и не помню, когда прикасался к женскому телу, и пусть так будет и впредь. Женщина — вот для меня самое сложное. Но та, кто была моей душевной болезнью, теперь замужем за другим — язва закроется не сегодня, так завтра. В конце концов, единственная любовь, которой может мужчина посвятить свою жизнь без остатка — любовь к Господу.

Человек — прелюбопытнейшая тварь Божья, из чего угодно умеющая извлечь преимущество избранности. Отсюда я заключаю, что первейшим грехом из всех является все-таки гордыня. Гордыня и подвела меня тот день, ровно как и первочеловека в его саду.

Парней я отправил прямо домой, в Караульню. Тащиться с обозом ячменя, железа и черного пороха, священных столпов нашего существования, было скучно, я рассеянно велел оставить меня в покое, пришпорив коня. Галлоуэй всхрапнул, но понес леском. Видит Бог, я не искал дороги на Девять камней, уверенный, что отпущение отца Брайана хранит меня. А в Приграничье ведь как? И обычно-то дела идут плохо, а ожидаются еще хуже. Я тогда не вполне понимал эту закономерность, применимую абсолютно ко всему.

Решив передохнуть, спешился, привязав коня у ручья.

Миль пять мне оставалось до Хермитейджа.

Шесть часов пополудни по солнцу — не то же, что шесть часов монастырских. Подстелив плащ, лежал я на мшистом взгорке вблизи старой лесной тропы и смотрел в переплетающиеся надо мной кривые ветви изломанных деревьев, когда услыхал это: женский стон, жалобный, словно подневольный, прозвучал поодаль. Затем снова и снова. В голосе было явное страдание. Хоть женщина и не звала на помощь, я пошел на высший зов в чащу. Иногда она и прямо кричала. Звук то затихал, то раздавался вновь — я обнажил нож, подбираясь ближе к его источнику. И только подойдя, понял, что здесь нужна не помощь, а экзорцизм. Ранее мне доводилось слышать о таком, но видеть не видел — когда ведьма занимается любовью с дьяволом, заметно лишь женское тело, смертное, но не сам ее господин.