Книга Младший сын, страница 194 – Илона Якимова

Грех меня обманул.

Тонзуру в обители мне обновили, а душу — нет. Вышел я с бо́льшим числом вопросов, чем вошел, хоть и с позволением посещать скрипторий. Церковь Троицы, стоящая за рекой, еще старше аббатства — башенка колокольни слева от входа и чудесные каменные розы фасадов, сквозь которые свет заливал, дробясь, плиты пола внутри. Отца Брайана я застал на заднем дворе, где он полол сорняки у каменных надгробий покойных священников, и свистнул своим, чтоб занесли в дом священника масло, солонину, ячмень.

— Не торопился ты, однако, с приездом, мальчик.

— Хлопотная весна выдалась.

— Не у тебя одного. Что нового в Долине? Слыхал я, ты справился?

— С чем?

— Да с Пасхальной службой же.

Мне казалось, мои сомнения в том, стоит ли служить Пасху для убийц, были век назад. С тех пор я и сам стал убийцей.

— Мне бы исповедаться, отец Брайан…

Он протяжно закашлялся в бороду, хмыкнул, как мне показалось, скрывая улыбку:

— А иного никого не нашел, сокол, поверить душу? Ведь из обители едешь.

— Там некому.

— Что ж… проходи. Но прежде я отпущу тебе всё, что ты ни расскажешь.

— А разве можно так?

— Только так и можно.

Я все-таки рассказал ему — и это не походило на исповедь — про все, свалившееся на нас в ту весну. Он только покачивал головой в исповедальне — не видя, я чувствовал это — потом прервал на середине, толкнул дверцу, повел за собой:

— Тебе нужно поесть. Договоришь после.

В шестнадцать и порридж на воде кажется роскошным обедом, ежели не ел ничего с утра.

— Что Мэттьюс? — спросил он, словно прочтя мои мысли. — Все-таки перестал варить белок?

Кликнул мальчишку, велел погреть для меня эль, сам же удовольствовался темным горьким отваром трав, кипевшим в котелке на жаровне.

— Выпей, — сказал, когда пряный запах меда ударил мне в лицо вместе с теплом из чарки. — Теперь договаривай.

Это помогло. Согрело и прояснило.

— И я видел, видел ее там, на Эскдейле. Как раз когда убил первого. Что это могло быть, отец Брайан? Вы здесь полвека души окармливате…

— Я и вырос здесь, и родился.

— Вы же знаете, что это⁈

— Я знаю только, что это твое испытание, Джон. И не ходи больше на Девять камней. Дьявол или холмы морочат тебя — сказать трудно, но тебе там не место. Там, на Девяти, когда-то убили колдуна Сулиса — его же собственные люди. А убили его из-за той, кого он прежде замучил сам.

До того, как он договорил, я уже знал, что услышу.

— Да, ее ты и видел, если иная ведьма не наврала. Ее здесь все знают, это покойная Элис, дочь мельника. Мельница стояла на Уайтропском ручье, когда тот был полноводен, лет двести назад. Правда, как говорят у нас, кто увидал тень Элис, тот не жилец. Но ты не выглядишь слабым.

— И как мне теперь об этом думать? Выходит, с ней я заключил договор?

— Холмы обморочили тебя, думай об этом так. Но это пройдет. Забудется. Брат твой жив, и будет жив много лет не смертью невинных, но твоими молитвами и Господней волей. Ни одному творению холмов, злому ли, доброму ли, не одолеть слова Господа нашего. А Он нас уже простил. И я Его именем прощаю. Ступай и не греши, мальчик.

— А епитимия?

— В Хермитейдже тебе не надобно епитимии. Сумеешь сохранить сердце — значит, оплатил грех.

Отцы церкви не помогли. Никогда не мог принять того концепта, что тело есть враг. Потому что всякий в власти своей имеет врага, то есть тело, через которое грешит. Посему блажен тот раб, который этого врага, преданного в его власть, всегда держит плененным и мудро его остерегается; потому что пока он так поступает, никакой другой враг, видимый и невидимый, не сможет ему повредить. Негоже спорить с отцами Церкви, но все отцы когда-то были детьми, и они ошибались. Тело есть слабая сторона в Господнем творении, это верно, тело есть болевая точка, через которую подобрался Враг, тело безусловно ущербно, однако оно не есть враг само по себе. Единственные слова, близкие тут мне — мудро остерегаться. Это самое и я делал всю свою жизнь, кроме касания к одному-единственному телу, ради которого рискнул бы спасением души. Но хуже было то, что желал я теперь и самое душу, увидев так близко в час ее слабости. Потому и остерегался. Потому и вернулся на Границу, когда бы мог остаться в Хейлсе или двинуться в Эдинбург после свадьбы Хоума — я не хотел оставаться в Ист-Лотиане так близко от женщины, которую я люблю. Я хотел свободы — в том числе, от жара тела, от пут своего греха. Бог любит свободу. Где Дух Господень, там свобода, говорит апостол. Именно свобода, а не необходимость, является фундаментальной основой бытия. Всю жизнь я искал свободы, чтобы иметь возможность быть.