Книга Младший сын, страница 207 – Илона Якимова

— Ну, точно, — Патрик присвистнул и глянул на меня с уважением. — Силен!

Вышитое шелковое полотно грузно выскользнуло из чехла, закачалось на древке — роза, львы, стропила, митра епископа. Штандарт младшего сына. Провожало нас полсворы — те, что были не в рейде. Провожали, я бы сказал, как на похороны, но что это меняло?

— Я иду с тобой, — уточнил Франц вполголоса.

— Нет. Настала пора понять, хорошо ли ты научил меня проповедовать… острием меча. Но я определенно вернусь, и проповедь мы допишем.

По седлам — и в путь. До Бранксхольма миль двадцать пять, надобно торопиться. Не обернувшись, спиной я ощутил, как бывший доппельзольднер перекрестил меня вслед.

Шотландия, Средняя марка, Бранксхольм, июнь 1514

Три мили от Хауика на юго-восток, в лесу, на холме, над ручьем, так кстати прозванным Кровавым. Говорят, там у него каменный бастл внутри всего один, остальное сложено из толстого бруса. Я аж в кончиках пальцев чувствовал дрожь, так был зол под наружным спокойствием. Нашел, значит, во мне простака! Грех было не попользоваться… И люто корил я себя за неуместную в Приграничье доверчивость, за доверчивость к людям вообще. Расслабился, подпустил ближе, вот и получил, что называется, ножичком под джек. А Вне-закона, небось, и спит в кирасе, коли говорить о доверчивости.

Пройти меж двух огней, обнаружить во рту змеиный язык, и обольстить, и если не отравить насмерть, так самому не даться в обман — тогда мне было то первое причастие от призвания, именно тогда, в Бранксхольме. Рядом со мной трусил на лохматой, мохноногой лошадке Поскакун Тернбулл — задумчивый чрезвычайно. Коняга его в холке был сильно ниже моего, зато он добирал разницей в росте седоков. Зрелище мы, должно быть, являли собой прекомичнейшее. На последних милях до логова Злобного Уота он, видно было, порывался мне задать вопрос, но одергивал себя сам. После решился все-таки:

— А вы об чем думаете, милорд Джон? Откель к сэру Уолтеру зайти?

— Что значит… откель? Откуда и все прочие — через ворота.

— И… не страшно вам?

Понимаю, как выглядел в тот миг в его глазах — щегол неоперенный целится на стервятника. Тернбулл пояснил, испытующе глядя на меня:

— Войти-то что… Можем ведь и не выйти. Что ж вам ложиться-то в землю, милорд, зазря… обскажите мне, что как надо, я съезжу.

Предложение резонное. Да только вот о чем станешь ты толковать, если я вновь доверюсь, уже тебе… нет, хочешь сделать хорошо — делай сам.

— Энтони, ты здесь местный, не я. Было такое, чтобы Уолтер Скотт завалил соседа прямо своими руками на своей земле?

— До Флоддена не упомню, — отвечал он, подумав.

— Вот. И теперь не станет, не захочет к лорду-хранителю под раздачу попасть. Кроме того, на мне… благословение.

Назовем это так. Неблагословенная рука всегда, всегда мыслится благословением для семьи, на благо которой проводится варварский обряд. Другое дело, что для носителя этот жребий весьма тяжел — и как для христианина, и как для воина.

Тернбулл кивнул, согласился глубокомысленно:

— Вон оно что! Тогда конечно. Против джеддарта Вне-закона — огонь, сухой и юркий, и на мечах мастер, однако с благословением ему не тягаться. То-то удивится, наверное.

Уот не удивился. Да мы и ехали, не скрываясь, и понятно было, к кому срываются то тут, то там караульные. Мы ехали не воевать, не для кровной резни, не коптить рыбку в тине — не в тех находились силах, и это, как ни странно, придавало мне спокойствия и расслабленности, столь нужных в бою. Ворота барнекина Бранксхольма разошлись с такой поспешностью, с какой не расходятся щучьи челюсти на рыбью мелочь — а после сомкнулись у нас за спиной.