Книга Младший сын, страница 214 – Илона Якимова

Мы словно играли в кого-то важного, как дети, занявшие случаем должности взрослых, но великая, горькая ирония Господа была в том, что мы и были в самом деле взрослыми. Именно мы.

Он промолчал — с вырезанным языком многого не промолвишь. И остался на крюках рядом с тем, что когда-то было его сыном. Мы же трое, в смердящем кровью полдне, в остром запахе сурепки, в лиловом мареве кипрея, окруженные притихшей сворой, стояли у стен Хермитейджа впервые как единое целое. Мы были тем, что осталось после Флоддена, но крепли, врастая друг в друга. А после молча я развернулся лицом к вратам Караульни. Шалого наверняка успели оседлать, мне пора.

— И ты куда это? — удивился мой старший брат.

— Как куда? Теперь-то мы знаем, кто за этим стоит. Направляюсь в Джедбург. Свидетельствовать. Спасти невинную жизнь. Обелить, так сказать, имя епископа Брихина от клеветы…

— Это хорошая идея, — одобрительно сказал Уилл. — Это прямо прекрасная идея, Джон, если желаешь надолго осесть в тамошней махонькой тюрьме, но не надейся разделить со своей бабой заседание. Тебя, надо полагать, сразу загребет к себе отец Линн. Каяться, умерщвлять плоть, спасать заблудшую душу.

Мужество, умение быть мужчиной в том, чтобы собирать себя по кускам — столько раз, сколько потребуется. И убивать, если потребуется, чтобы не быть убитым — это я затвердил наизусть. Героически погибнуть можно лишь один раз. Выжить намного сложней. Поистине искусство определить момент, когда требуется выжить, когда — погибнуть. Чаще всего нам не дают выбора, но у меня-то он был!

Патрик смотрел на меня исподлобья, склонив голову чуть вперед, лапы сложив на поясе, и по лицу его трудно было прочесть, считает ли он меня вовсе придурком или сочувствует:

— Мне кажется, тебе определенно пора проветриться, это да. Здешний воздух, Джонни, тебе не на пользу. Но в Джедбурге ты ведь бывал, и не раз. Опять же, монастырь твой в Эдинбурге, как там его. Лампада чего-то там… словом, проверь. Стоит ли на месте, все ли в порядке. Настоятелю поклон передай.

— Ты что хочешь сказать?

— Ты сейчас сгинешь отсюда, Джон, как если бы тебя и не было. Шустренько, а я стану врать, что давно тебя не видал — ты потом мне отпустишь этот грешок…

— Я никуда не поеду.

— Если ты никуда не поедешь сам, я запихну тебя в мешок и отправлю подводой — я ж до сих пор сильней, если не на клинках, ты же помнишь. Вот и не нарывайся. Делай, что я сказал.

— Адам никогда бы не бросил слабого в беде. И я не стану.

— Адам мертв! А ты, если хочешь остаться в живых, сделаешь, как я сказал.

— Да пошел ты, Патрик! Я. Никуда. Не. Уеду.

— Так… — сказал он. — Уилл.

У мастера Уилла превосходный удар левой. Я знал об этом, но, как всегда, пропустил.

Шотландия, Мидлотиан, июнь 1514

Подводу трясло. Какого черта я делаю на подводе, которую трясет на рытвинах бездорожья? Или это дорога такая подобралась неудачная? Голова была мутной, ровно с похмелья. И мир вокруг слегка кружился, если повернуться на другой бок. Но все-таки я повернулся, и взгляд мой уперся в серую поношенную робу францисканца. Куда бы ни трясся, делаю это я не один.

— Главное средство ко спасению — претерпевание многоразличных скорбей, кому какие пригодны, ты в этом деле достоин чемпионского титула, — произнес надо мной очень знакомый голос, затем ко мне сердобольно склонилась клочковатая седая бородища. — Голова-то болит? Дураки, прости, Господи… двинул, как не родного, — буркнул Хаальс себе под нос, осматривая мой затылок. — Уж лучше бы я сам.