Книга Белокурый. Король холмов, страница 208 – Илона Якимова

Джон Бинстон захохотал, сочтя последнюю фразу Белокурого за особенно дерзкую шутку, но Хаулетт Хей быстро взглянул на своего друга прозрачным взглядом хищной птицы.

— И — да, Камберленд, не пытайтесь преследовать меня. Если вам повезет и все-таки нагоните до Кершоп Берн — я зарежу мальчишку прежде первого сигнала к атаке! Вам все понятно? Будьте здоровы!

Они промчались в галопе больше десяти миль, и не было за ними погони. Перейдя Кершоп Берн, люди Белокурого устроили привал — на своей стороне рейдер всегда чувствует себя уверенней, тут каждая травинка за него.

— Может, вздернем щенка, не дожидаясь прибытия в Хермитейдж? — спросил Рональд, вытирая рот после нескольких долгих глотков виски из походной фляги, крутое золото живой воды прошло по горлу, комком упало в пустой желудок, зажгло и без того странные глаза Хея диковатым огоньком.

— Да? А платить мне его папаша за что будет, за расход пеньки? — возразил Патрик лениво.

— Жаль, — продолжал Хей, искренне наслаждаясь видом побелевшего мальчишечьего лица. — Можно было бы славно позабавиться. Или вот отдать его на потеху ребяткам — тоже недурно, ищеек притравливать…

Он нарочно говорил по-английски, с тем чистым, изысканным выговором, каким отличалось сент-эндрюсское школярство.

Но Босуэлл уже выбросил Камберленда, как противника, из головы, а потому отмахнулся:

— На требуху-то? Рон, будет тебе, а? Он и так уже зеленый от страха…

— Я вас не боюсь! — горячо возразил Томас Клиффорд, связанными руками отводя упавшие на глаза мягкие кудри, чтобы лучше видеть врага. — А мой отец скоро догонит вас и изрубит на куски!

Мальчик трогательно делал вид, что и сам в это верит. Глаза его были полны слез, но губы кривились в презрении к северным дикарям. Рональд Хей, укладываясь на расстеленный под деревом плед, рассмеялся самым глумливым образом и бросил ему половину своей овсяной лепешки:

— Поешь, сассенах, до смерти еще успеешь проголодаться.

— Ты боишься меня — и боишься до чертиков, парень, — отвечал Тому Босуэлл. — Но за то, как ты держишься, я, так и быть, скину пятьдесят фунтов с выкупа твоему отцу.

Он поместил мальчишку в Северной башне, велев кормить и избавить от издевательств, вышутил всю историю перед Болтоном и Бинстоном за ужином в холле, а после они с Хаулеттом провели тягучий осенний вечер за элем и разговором — уже наверху, в покоях лэрда.

Умолкнув на какой-то пустячной фразе, Патрик почти что в дреме глядел в огонь камина, что являлось вторым после чтения его любимым способом думать, и не заметил, что Хей смотрит тем временем на него самого.

Лорд Рональд Хаулетт Хей был довольно-таки странное существо. Полусвященник, полуубийца, человек редкого ума и глубокой, несмотря на все его причуды, души, он не имел ни одной известной Хепберну человеческой привязанности — если не брать в расчет самого Белокурого. Но и ту привязанность он выказывал ровно, как и пятнадцать лет назад — без малейшего подобострастия, без поблажек и без пощады. Невысокого роста, изящного сложения, Хей был, тем не менее, полон такой лютой и злобной силы, что выстоять против него в схватке могли немногие более тяжелые бойцы. От него шарахались мелкие птицы, его обожали хищные. За спиной у Хаулетта шептались, что он — человек-сова, чего Рональд не отрицал. Он носил самый простой — один и тот же вот уже несколько лет — коричневый джек и потертый плащ так, что его урожденное, хотя и нищее лордство неоспоримо проступало в каждом движении, в каждом жесте. Он до сей поры был все тот же Хей из Совиной лощины, и по-прежнему в любом яблочном саду ему было естественней взять свое, чем задуматься, как объяснить это право. Голова его была складом латинской схоластики, превосходного греческого, недурного французского, сардонического чувства юмора и весьма мрачной житейской мудрости. Каждой весной он возвращался в Хаулетт-холлоу к могиле матери, но часовня там по-прежнему лежала в руинах. И ни жены, ни законного ребенка, ни даже слуха о бастарде… Едва ли не кровный побратим Белокурого, любимый собеседник и заветный клинок — вот что такое был Рональд Хаулетт Хей, когда в тишине внезапно прозвучал его, обращенный к графу, вопрос: