Книга Белокурый. Король холмов, страница 221 – Илона Якимова

— Он всегда так… волен? — спросила молодая королева, глядя, как граф рассекает собой толпу придворных, как перед ним оттесняют плечами господ и слуг люди Хепберна, как множится в глазах пестрота одежд кинсменов Белой лошади, заполняющих зал.

— Волен, — согласился Джеймс, — но это в нем мне и нравится. Его даже два заключения не исправили… впрочем, кузен Босуэлл верен мне, несмотря на те самые два заключения — или благодаря им — а это дорогого стоит. Я уже исчерпал все средства убеждения, и, коли он в следующий раз раздразнит меня, пойдет на плаху, как ни люблю я этого наглеца.

Один из всех, Босуэлл мог пренебречь личными письмами короля и прибыть ко двору, только когда ему бывало прямо приказано. Одному из нескольких, ему позволено было панибратство с монархом — но только наедине, разумеется. И он, оказывается, красивее, чем она запомнила в Париже. И куда красивей ее мужа, короля, хотя между ними и наблюдалось определенное стюартовское сходство. Вот он уже стоит напротив королевского помоста, обе руки на поясе, гривастая голова чуть вперед, правильное, немного суровое, надменное лицо. Какие бы чувства граф не испытывал к Марии де Гиз прежде, за два года они, по-видимому, полностью испарились. Этот светловолосый дикарь был пригоден к чему угодно — к войне, грабежу, резне, кровной вражде — куда больше, чем к любой куртуазной игре. Едва ли не скрытую неприязнь читала она во взгляде приграничного рейдера.

— Мой кузен, Мари, Патрик, граф Босуэлл… здоро́во, черт же ты бесстыжий!

Граф Босуэлл преклонил колено, и раздался знакомый ей мягкий голос — голос сильного человека, сознающего свою мощь, однако придерживающего ее до поры:

— И ваш покорный слуга, моя королева. Располагайте мной по своему усмотрению.

Боже ты мой, и ведь ни слова правды! Равнодушные синие глаза и чистая, холодная французская речь. Но и королева, впрочем, тоже держала себя так, словно сегодня познакомилась с ним впервые.

Босуэлл поднялся на ноги, поклонился, отступил от трона в толпу придворных.

— Как он тебе?

— Он неучтив.

— Он? Учтив, — усмехнулся король. — Увидишь еще, каким учтивым Патрик умеет быть. Просто он недоволен тем, что я оторвал его от разбойничьих забав драгоценного Хермитейджа для королевского двора — пребывание здесь почитает он за величайшую скуку… вот и выказывает свое недовольство, как капризная прелестница. Последний раз удрал от меня едва ли не из-за обеденного стола. Эй, Босуэлл, теперь, когда ты покрасовался своей скоростью и дурными манерами, проваливай да приведи себя в порядок, коли в самом деле так горишь желаньем служить моей супруге, как лгал твой змеиный язык…

Патрик Хепберн вновь поклонился королевской чете, и пола плаща, заколотого на плече брошью с головой лошади, описала кровавую дугу по изразцовому полу, когда же выпрямился, на красивом лице вспыхнула легкая усмешка, а грозовые глаза согрел огонек иронии и острого интереса:

— Только с вашего позволения, сир, не иначе… — и на мгновенье задержал взгляд на Марии, — если вы и ваша госпожа почтите меня таким доверием.

Не волна отчужденной холодности, но ток телесного тепла шел теперь от высокого белокурого мужчины в рейдерском джеке, в алом плаще, львы и роза в эмблеме. Глубоко опасный в своем первом приближении, внезапно стал он неотразимо привлекательным.