Книга Белокурый. Король холмов, страница 229 – Илона Якимова

Тотчас, раньше, чем Босуэлл успел ответить, двое швейцарцев заломили ему руки за спину, а третий принялся обшаривать поясной кошель. Патрик поморщился, но не дернулся, глядя прямо на Джеймса:

— Догорело, — отвечал он, — еще прежде, чем эти ваши ввалились, кузен Джейми.

— А ты осторожен! — похвалил король. — Кого из кинсменов отдашь на дыбу, кузен Патрик, чтоб поподробнее уяснить все дело?

— А зачем? — искренне удивился граф. Болело левое плечо, особенно отягощенное швейцарцем, но он не делал попыток освободиться. — Я сам расскажу.

Король помедлил, глядя на него пристально, но непроницаемо, после махнул рукой — и медвежья хватка ослабла. А Босуэлл смотрел туда, где на лавке, в паре футов всего, дотянись только — были брошены сорванные с его пояса бастард и дага… и с трудом заставил себя отвести взор.

— Уж не знаю, в самом ли деле ты считаешь меня за идиота или прикидываешься… — молвил король.

Белокурый, уловив перемену в тоне, одним молниеносным движением стряхнул еще висевшего на нем швейцарца, потер помятое плечо, пожаловался:

— Вы не доверяете мне, сир, это прискорбно!

— Тебе, пожалуй, доверишься, — пробормотал Джеймс. — Стой, где стоишь, черт белокурый, и говори!

Его каждый раз сбивала с толку запредельная, бессовестная уверенность в себе Босуэлла, вот и теперь он с неприятностью ощутил то же чувство, глядя в правдивые глаза графа.

— Письмо было от Хартфорда, он упрекал меня в бездействии, — мягко произнес Патрик.

Желваки прошли на скулах Джеймса Стюарта, более на кузена он не глядел:

— Каких же действий желал от тебя Эдуард Сеймур?

— Убить вас, сир… — еще мягче вымолвил Хепберн.

Повисла тишина, которой только сопение ландскнехтов и позвякивание их железа, когда те переступали с места на место, едва сообщали ей признаки жизни.

— И ты? — хрипло спросил Джеймс Стюарт.

— Я, понятное дело, согласился…

Король побледнел, глядя, как в огненную труху рассыпается полено в глубине камина. Кисти рук его, два белых, липких паука, впились в резных львов на подлокотниках кресла.

— … в очередной раз, — завершил фразу граф Босуэлл.

Он мог бы и не говорить этого, но нет слаще отрады, чем пройти по лезвию. Молчание между ними сейчас было глубже и темнее самой безлунной ночи. И оба думали разное.

— Удивительно, — сказал наконец король с той степенью безучастности, что обычно предшествовала у него приступу лютого гнева, — как ты всегда приходишь ко мне, уверенный в своей безопасности, Хепберн. Думаю, казнить тебя надобно уже в Эдинбурге, не здесь…

— Ничего удивительного, Ваше величество, — отвечал Босуэлл, не обратив внимания на угрозу. — Вы ведь обещали мне безопасность, любовь и защиту в оммаже… как сюзерен своему вассалу.

— Обещал? Но ты ведь раз за разом предаешь меня.

— В чем же мое предательство? На сей раз — в чем? А ведь вы всегда умели тонко распознавать мою невиновность, — не без грана сарказма произнес граф, затем тон его потеплел. — В том, что я открыт пред вами, подобно легко читаемой книге? Что я, как на духу, передаю вам мои мысли, мысли ваших врагов? Вы говорите, у меня змеиный язык… и я грешен, это верно, но не пред вами, кузен и король… я действительно не могу не лгать…

Он сделал паузу — король вскинул голову.

— … Генриху Тюдору.

Король впился лихорадочным взглядом, почти на грани безумия, в лицо Патрику Хепберну, тщетно ища, за что бы зацепиться в своих подозрениях — или в своей доверчивости. И не мог найти ничего в этих безупречных чертах.